Не вычеркивай меня из списка…

Годы пандемии слились для меня в долгую муторную полосу страха, тоски, отчуждения, внутреннего протеста, глубокой безвинной вины и тяжких снов, в которых я из последних сил держу маму то над штормовым морем, то над сорокаэтажной бездной высотной башни, держу из последних сил и кричу, умоляя о помощи, ибо сейчас выпущу её из рук.

Чуть не каждую ночь просыпалась от собственного крика.

Эти долгие, долгие карантины, короткие перерывы на беглые, как тюремные, свидания: полчаса на пациента. Свидания проходили в том самом обшарпанном холле, по обе стороны стола, перегороженного стеклянной заслонкой.

«Вы же понимаете: для стариков ковид – смертельная опасность. Возьмите себя в руки, это делается в том числе для безопасности вашей мамы».

Да всё я понимала, всё! Но ведь ещё немного, и она меня начисто забудет!

«А вдруг она умрёт без меня?» – спрашивала я Ури. Он мягко, сострадательно улыбался. Ну да, понимаю: вопрос риторический, в её-то возрасте. Ну да: люди умирают, причём все без исключения. Ну да: можно только мечтать дожить до её лет… Хотя о чём мечтать? О перевёрнутом туманном мире, в котором она плывёт медленной оглушённой рыбой?

Время от времени карантин отменяли; вернее, снимали полный карантин, оставляя щёлочки, в которые я врывалась, просто чтобы увидеть, узнать: помнит ли она меня хотя бы чуть-чуть.

Уходила зима, возвращалась весна, наступало лето… Можно было явиться и, держась чуть поодаль, увидеть мать, похудевшую, замедленную, отчуждённую. Древнюю, как черепаха Тортилла…

«…Сейчас вернулась от мамы, которую не видела два месяца. Её вывезли в холл, а я была в маске и в перчатках, и хотя издали снимала маску и повторяла: «Мамуля, это я, Дина, твоя дочь…», она заявила: «Я-то понимаю, что я – Дина Рубина.

А вот вы – чёртова самозванка!» Но потом мы кое-как наладили хроменькую беседу, с её стороны – отстраненно-вежливую. Я объясняла, кто из нас кем кому приходится, впрочем, довольно безуспешно. «Ты же, ты меня родила!» – в полном расстройстве воскликнула я, на что последовала реплика: «Мало ли кого я родила!»

И вдруг посреди рваной ленты пустых фраз я слышу от неё исполненное глубокого пронзительного смысла:

– Не думала, что мы так далеки от Господа Бога!

Я обмерла и несколько мгновений не могла прийти в себя.

Взяла её руки, крепко сжала. Она с любопытством смотрела на наши сплетённые пальцы, но руки не отнимала…

А когда её увозили от меня, развернулась в кресле и галантно так осведомилась:

– Скажите, дорогая: я действительно вас родила?!»

По-прежнему в маминой клинике очень строгие санитарные ограничения. К больному можно прийти на свидание только в единственном числе. Ну, я и хожу. Свидания дают неохотно – опасаются за стариков.