Напиши обо мне роман

И пока я рыдала в трубку, разум с некоторым удовлетворением замечал напряженное молчание в ней. Все правильно. Зачем ему истеричка? Пусть он сам от меня откажется, не придется резать по живому.

Разве он может сделать для меня хоть что-то хорошее?

— Алис… — сказал он, когда я сделала паузу во всхлипах. — Давай я приеду?

Я замолчала. И молчала очень-очень долго, восстанавливая сбитое рыданиями дыхание.

Я честно обдумала его предложение и ответила то, что, ради разнообразия, говорили мне и разум, и сердце — в унисон.

Сказала — и тут же пожалела.

Но передумывать не стала.

Отложила телефон, подняла снова, посмотрела на экран… и побыстрее выключила.

Медленно выдохнула, вдохнула, спрятала пока все чувства в тяжелый пыльный сундук в глубине себя самой. Умылась, глядя в упор на свое отражение. Вместо обычных серых глаз, все больше темнеющих с возрастом, я снова видела почти белые радужки, окруженные темным ободком. Привет, Алиса из прошлого. Как давно я тебя не видела — лет десять, наверное. Такую безумную, глупую, безнадежную, отчаянную. Влюбленную до самых костей, пропитанных запахом, присутствием, чувством только к одному человеку.

Но я с этим справлюсь.

В ближайшем кинотеатре показывали фильм, который я давно хотела посмотреть, еще один фильм, который очень хвалили в соцсетях, и какой-то бездумный боевик. Я купила билеты на все три сеанса подряд, чтобы в голову не успевало просачиваться никаких других мыслей, кроме как о героях и их приключениях. В темном зале никому не видно, как я плачу и как трогаю выключенный телефон в кармане, потому что мне все чудится, что он вибрирует.

Почти девять часов подряд я заполняла мозг чем угодно, кроме мыслей о Романе, о вчерашней ночи, и о своем будущем, но, когда вышла на улицу — уже в сумерках — все они мгновенно вернулись обратно, и я так резко всхлипнула, что чуть не подавилась желейным шариком из тапиоки из бабл-ти, который захватила с собой.

Он брызнул на языке свежим арбузным вкусом, на секунду вернув меня в беззаботное яркое лето.

Кожа ощущалась чужой, чуть замороженной, как от лидокаинового спрея. Нечувствительной. Почему-то хотелось нести себя, как наполненный бокал, стараясь не расплескать.

Не пошевелить хрупкую конструкцию найденного равновесия. А то дернешься — и снова рыдать. Останавливаться я не умею, и уж если плачу — то много-много часов подряд, так и не доходя до усталого спокойствия, когда не остается больше боли.

На мокром глянцевом асфальте разлапистыми кляксами разлетались кленовые листья, яркие даже в полутьме. Машины расплескивали неглубокие лужи, проносясь мимо; люди шли мимо меня, торопясь домой или в бар — в зависимости от того, где их ждет человеческое тепло.