Надсада

– А-а-а… – протянул, не зная что сказать, Данила. – Во-от оно что. Ну, занимайся, доброе дело. Глядишь, в каки-нибудь академики выйдешь. В Ануфриеве-то академиков еще не было – ты будешь первым.

– Аче? И буду. Кадемик Иван Евсеич Воробьев!

– А-ка-де-мик. Академик, говорю.

– Во-во, кадемик. От… и – до…

– Ну бог с тобой. Пускай кадемик. Дуня тут постель чистую послала – тебе и Николаю. Матрац, подушку я тоже привез. Кровать одна, но я разговаривал со Степаном, он обещал дать лишнюю. Поэтому запрягай Гнедого и поезжай. А научная работа подождет – потом будешь в кадемики выходить. Мы же пока банькой займемся. Я тоже у вас заночую.

Пока топилась баня, Данила показывал сыну хозяйство, попутно делясь мыслями о давней происшедшей здесь трагедии.

– За много лет, что здесь прожил, я все передумал: и как подходили злодеи к выселкам, и как пытали, и как кончали одного за другим членов семейства деда. И как уходили.

– Ну а золото все-таки есть или же его нет и никогда не было?

– Есть, сынок. Позже я тебя свожу на ручей, покажу, что и как.

– Так Ануфрий не сказал убийцам о нем?

– Не сказал. Все равно бы убили – им свидетели были без надобности. К тому ж Фролка понимал, что оставь он Ануфрия в живых – достанет его Ануфрий, где бы тот ни был. Сильный человек был мой дед. Таежный. Промысловый. Правильный. И отец мой – твой дед Афанасий – был человек правильный. В таежных глухоманях другие-то не живали. Здесь надо работать, много работать, чтобы произвести себе потребное на пропитание, на обустройство, на содержание семейства. Надо понимать тайгу, знать пути миграции зверя, что из чего происходит и куды деватся.

– Знаю, сынок. Жалко только, что не могу передать тебе это знание, – иного ты замеса, по-иному живешь на свете, хотя кровь, конечно, никуда не денешь. Пробовал передать племяннику Володьке, но от того, востроглазого, всего можно ожидать.

– Я, отец, доступными мне средствами постараюсь все это отразить, передать, запечатлеть. Вот ходим мы с тобой, смотрим, слушаю я тебя и уже вижу, в каком направлении мне работать. Словно вижу свои будущие картины.

– Добро, сынок. Я тебе подмогну, чем смогу. Чую я: грядут времена тяжелые, погубительные и для народа сибирского. Оставить всю эту благодать хотя б на твоих картинах – тож доброе дело. Пусть хоть знают потомки, без чего их оставили погубители.

– Откуда предчувствие-то?

– Еще мой отец Афанасий Ануфриевич говаривал, что када люди хотят обогатиться, они берут богатство поверхностное – то есть то, на которое не требуется большого труда. И ежели навалятся, то истребят что угодно. Был, сказывают, в наших краях такой зверь – бабр, и – нет его. Истребили. Был бобр, и его нет. Численность того же соболя там выше, где рачительные хозяева. Выбивают ведмедя, копытных. Вырубают кедровники.