Надсада

И зачем я вам такой: ты – на своих ногах, внучата обихожены?.. Вишь, какой нарисовался… Не сотрешь. Наехал ни с того ни с сего – ни отец, ни дед, а так: тьфу – и боле ничего. Но поверь, Коля, я б пешим ходом прибег, кабы знал, что вы есть и ждете меня. Я вить думал, что поезд тот разбомбило и Дуся погибла. Сведения таки были. И ежели б не добрый человек, а может, и сам Господь Бог, никада бы не увидел вас – не услышал, не поверил, не сорвался б из своих таежных глухоманей и не примчался сюды.

– Да не мучайся ты! – твердо вставил младший Белов. Да с такой ноткой в голосе вставил, что Данила не удержался от улыбки, тут же подумав про себя: «Нашего, беловского корня, сынок-то. Добро…»

– Не мучайся! Сейчас нам всем просто надо друг к другу привыкнуть – слишком уж неожиданным был твой приезд. Неожиданным, но жданным. И кто знает, может, в самое время. И поверь: я очень счастлив, что ты нашелся…

Данила не почувствовал, как по щеке его побежала горячая слеза. Не знал, как поднялся с дивана, шагнул к сыну, и они обнялись.

– Вот уже и обнимаются, – услышали они голос вошедшей в комнату Людмилы. – Слышишь, мама, обнимаются отец-то с сыном… А у нас почти все готово.

– Стол соберем в гостиной – нечего на кухне ютиться, – говорила уже свекрови. – Данила Афанасьевич наших тульских пельменей попробует, может, не понравятся. У них, я читала, по-другому лепят.

Я в еде без разбора – все мету, тока подавай. Потому не сомневайтесь, понравятся. А пойдем-ка, сынок, сходим до магазина да купим пару бутылочек горькой, – обратился к Николаю. – Заодно косточки разомнем, а женщины тем временем свое доделают. Воздуха хочу дыхнуть…

Мужчины собрались, вышли из квартиры.

– Ну, что ты о нашем госте скажешь? – спросила невестку Евдокия, которой было интересно мнение сторонней женщины.

– А что я скажу… Вижу – человек он непростой, честный, надежный, с характером. Такому встать поперек дороги – сшибет, не заметит. Недаром ведь говорят, что это благодаря сибирякам мы войну выиграли. А вообще я рада его приезду. С ним в квартиру вошло что-то такое значительное, чему я пока не могу дать названия. Данила Афанасьевич весь настоящий, всамделишный, естественный. А какая на нем одежда – загляденье просто. В такой лет сорок-пятьдесят назад артисты в кино снимались. А его медали, ордена… Я не знаю никого из своих знакомых ветеранов, чтобы имели подобный иконостас. Просто Илья Муромец. Так что, мама, немудрено, что ты его всю свою жизнь любишь…

– Ой, Людочка, любила и люблю. И стоило эти тридцать с лишком лет перемочь на свете, чтобы опять его встретить…

– Ну и хорошо, хоть под старость лет поживете в радости. А ты, мама, и в самом деле в Сибирь поедешь?

– Ой, Людочка, поеду. Побегу собачонкой, куда позовет…

– Ехай.