Надсада

И мне хватит на поездку в Сибирь, и семья будет обеспечена».

– Через четыре дня, дорогая женушка, будем при деньгах, – говорил дома. – Аж двадцать пять тысяч американских долларов предложил французик за картину. За-аживем… А я пока копию сделаю.

Людмила заволновалась, схватила сумку и – за дверь. Скоро вернулась с покупками, среди которых была бутылка хорошего вина.

Собирая на стол, излишне суетилась, беспрестанно чему-то улыбалась, а Николай Белов с любовью смотрел на свою стареющую супругу и тоже радовался.

И в самом деле: как мало надо человеку для счастья…

Копия в прямом смысле не получилась, а родилась на свет божий совершенно иная работа, с которой кроме исходившей от полотна светлой печали прибавилось горькое, безнадежное, безысходное. Будто понапрасну и гибель корня Ануфриева, и чудесное спасение отрока Афанасия, и победа на войне двух солдат – Данилы и Степана.

Хотя нет: на этот раз лица, фигуры детей художник прописал четче, ярче, живее, и в этом уголке картины как бы сбереглась крупица надежды. Добавились и ранее отсутствовавшие детали, ведь он теперь гораздо лучше и знал, и понимал быт сибиряков, чем тогда, когда писал первоначальный вариант. Именно вариант – так теперь он обозначил для себя эту дорогую сердцу работу, в то же время понимая, что если бы попытался написать еще раз, то и новая работа отличалась бы от двух предыдущих.

«Все, – решил про себя. – Больше к этой теме не буду возвращаться».

Без сожаления расстался Николай Данилович с прежним полотном, накупил красок, холстов, рам, всего того, что ему было необходимо, и скоро отбыл в Сибирь, где его заждались отец, мать, старый Воробей на выселках – все, чем жил и чем был жив все последние более пятнадцати лет.

А когда уже сидел за стаканом чая в своем купе в поезде, где он занимал все четыре места, так как надо было уместить объемистый багаж, то вдруг явственно осознал, как он соскучился и по родителям, и что не где-нибудь, а именно в Сибири и есть его настоящий дом. А в Москву он наезжает сугубо по делам. Ни жена, ни дети так не притягивали Николая в Белокаменную, как всей душою стремился он в Сибирь.

«Гены, наверное», – думал он сейчас, без интереса выхватывая глазами проносящиеся за окном вагона привычные картины центральной части России и прикидывая в уме, когда подъезжать к Уралу и когда, наконец, откроются желанные сердцу картины поначалу Западной, а потом и Восточной Сибири.

«Гены…» – убеждался, пытаясь заглянуть в самое нутро самого себя. Гены – это прежде всего отец, Данила Афанасьевич, его большая любовь к матери Николая – Евдокии, к покойному брату Степану, его родовая память об ушедших поколениях Беловых.