Надсада

Но если Курицин в чем-то подыгрывал Белову, а зачастую и провоцировал на какие-то резкие выссказывания, то Белов «расслаблялся по полной».

– Недавно, ты знаешь, я ездил на машине в соседнюю область. И пока тащился по ухабам, все думал о том, что нас, сибиряков, словно специально, без суда и следствия, обрекли здесь на медленное вымирание, – прожевывая котлетку, в раздумье говорил Белов. – Но, с другой стороны, нам выходит прямая выгода: пока нет хороших дорог, пока столица снимает сливки с крупных заводов, комбинатов, скважин, нефтепроводов, надо разворачивать свой бизнес здесь. Разворачивать стремительно, с размахом, как можно быстрее нарабатывая капитал. Нам не грозит захват бизнеса более крупными структурами, потому что наши «ооошки» на первый взгляд – не стоящая внимания мелочь, где ни один серьезный экономист не сможет отследить финансовые потоки, а тем более определить их масштабы. Между тем мы можем быть нисколько не беднее иных олигархов из областного центра и в считаные годы, даже месяцы можем выкачать отсюда приличные деньги. И сделаем это без лишнего шума – спокойно и торжественно.

– Сделам, – кивал головой Курицин. – Но… – поднимал палец кверху, – с моей помощью мэра.

– Витя, – в голосе Владимира послышались ехидные нотки, – ты – курица, которая будет нести золотые яйца.

– А скажи, Степаныч, – ведь правда, что у меня оч-чень удачная фамилия? – усмехаясь, откидывался к спинке стула приятель. – С двойным смыслом и между тем такая простецкая, ну в доску своя.

– Что верно, то верно. Поначалу тебя, из-за такой фамилии, никак нельзя принимать всерьез. А вот когда разглядишь – мурашки бегут по спине.

– Не от страха, а от понимания того, каким ненасытным аппетитом наделила тебя мать-природа. Ты ведь и за столом-то не ешь, а – сглатываешь. По жизни – точно так же. И ежели все эти инстинкты – да на хорошие мозги, то живоглот получается изрядный.

– Можно подумать, что ты, Степаныч, не живоглот. Почище меня будешь.

– Почище тебя быть очень непросто. А ты думаешь, почему?

– Поч-чему? – словно эхо, повторил Курицин за приятелем.

– Потому что тебе твое досталось уже при рождении: и положение в обществе, и связи, и воспитание, и стартовые позиции. Мне же свое пришлось добывать собственным трудом, пробивая себе дорогу лбом, и тут уж все зависело от прочности лобной кости. Пришлось и прогибаться, чего я не могу простить ни себе, ни тем, перед кем пришлось прогибаться.

– Куда бы ты делся без прогиба?

– Вот именно: куда? Вообще же я ни о чем не жалею, потому как в дураках себя никогда не чувствовал. Это те дураки, перед коими прогибался.

– Правильно гуторишь, Степаныч. Ой, как правильно… – подливал масла в огонь Курицин.