Лебединая песнь

Расскажите все, что вы о них знаете.

– Да какие ж такие Дашковы? В живых ведь осталась одна только молодая княгиня, и та неурожденная – перед самой революцией княгиней стала.

Недобрые глаза пристально уставились на него.

– Из кого состояла семья Дашковых? – твердо отчеканил следователь.

Олег подавил невольный вздох.

– Ну, говорите же. Перечисляйте членов семьи.

– Сам князь, генерал, командир корпуса, Андрей Михайлович, – он остановился. Ему показалось, что какая-то рука сжала ему горло.

– Княгиня, жена его, – он опять остановился.

– Имя княгини! Что же вы молчите? Не знаете, что ли?

– София Николаевна, – тихо сказал Олег.

– София Николаевна? Так… так. Запишем, София Николаевна…

– А вы зачем повторяете? – вырвалось у Олега с нетерпеливым жестом.

Ему показалось кощунственным, что имя это произносит язык, с которого так часто слетают угрозы и ругательства.

– А почему же я не могу повторить? Или надо было спросить разрешения у вас? Да ведь она вам не мать родная! Или, может быть, я должен был прибавить «ее сиятельство»?

– Ну, дальше! Кто еще? – сказал следователь.

– Других детей не было?

– Была еще девочка Надя, она умерла в детстве от воспаления легких. Больше никого…

«Скажет или не скажет: "А второй сын, Олег?" – думал он и чувствовал, как в нем напряжена каждая жилка, каждый нерв. Но следователь сказал совсем другое:

– Этот корпусной генерал был, говорят, отчаянный мерзавец и он избивал денщиков и был жесток с солдатами.

– Что? – вспыхнул Олег, забывшись. – Этого не было и не могло быть в нашей армии! Генерал был строг, но чрезвычайно справедлив, и за это очень любим солдатами.

С офицеров он взыскивал гораздо строже, чем с рядовых, – это было его правило. А всего строже он был… – он остановился, так как чуть не сказал, – с нами, с сыновьями.

Следователь все так же пристально всматривался в него.

– А он, видно, вам дорог, этот генерал, если вы так горячо заступаетесь, – сказал он.

Олег спохватился, что проявил излишнюю горячность, – эти слова были, очевидно, просто ловушкой, в которую он и попался тотчас. Он постарался принять равнодушный вид:

– Да не то, чтобы дорог, а все-таки… Я ведь привык с детства к этой семье – худого не видел.

Денщики у них живали годами, никогда не жаловались, их задаривали. Отчего не сказать правду?

– А какова, скажите, конечная судьба этого генерала? – спросил следователь.

– Расстрелян в Петрограде в девятнадцатом году, – говоря это, Олег поставил локоть на стол и положил лоб на ладонь. Он понимал, что этот жест с точки зрения конспирации вовсе неудачен, но, предвидя следующий вопрос, чувствовал себя не в состоянии выдержать взгляд следователя.