Кайкен

И число таких комбинаций бесконечно.

Внезапно потемнело. Все или почти все огни угасли как по мановению волшебной палочки. Они въезжали в совершенно иной район. Улицы сузились, потухли витрины. Вместо неоновой роскоши — мрачные столбы электропередач с вытянутыми во все стороны проводами.

— Сугамо, — прокомментировал Сигэру.

Пассан успел привыкнуть к подобным контрастам. Токио существует как бы в двух плоскостях, каждая из которых движется в пространстве с собственной скоростью. С одной стороны, протяженные артерии дорог, бетонные мосты и людское море. С другой — тесные кварталы, темные переулки, слепые фасады. Сугамо относился к их числу. Пассан слышал, что он пользуется репутацией «стариковского», вернее, «старушечьего»: именно здесь предпочитали селиться миллионы пенсионеров.

— Дальше пойдем пешком.

Сигэру сделал попытку рассчитаться с водителем, но Пассан ее решительно пресек. Заплатил сам, позволив спутнику выбрать из пачки купюр подходящие, — Оливье-сан по-прежнему ощущал себя маленьким мальчиком, заблудившимся в огромном городе.

Они углубились в лабиринт узких улочек. По пути им встретились несколько женщин в кимоно и группка подростков с выкрашенными в «цвет чая» волосами. Они миновали два или три храма, стоящих в окружении сосен и осин. Город здесь словно затаил дыхание: никаких машин, никакой толпы пешеходов, никакого шума. Деревянные дома с коричневыми или зелеными стенами. Этот район по-прежнему жил в период Эдо и любому туристу из Западной Европы представлялся потерянным раем. Во всяком случае, именно такое чувство испытывал Пассан, молча следуя за своим провожатым. Ему даже показалось, что они в Ёсиваре — бывшем веселом квартале. На миг мелькнуло ощущение, что его несут в паланкине, — очевидно, от того, что немного закружилась голова.

Они прошли под плотным сплетением проводов, напоминавшим просеку в лесу, и скользнули в совсем уже темный переулок, застроенный двухэтажными домишками. Уличные фонари исчезли, вместо них появились бумажные фонарики. На дверях, как всегда летом, висели колокольчики — «для прохлады». Их перезвон под назойливым дождем напоминал саркастический смех.

Сигэру уже стучался в традиционный японский дом, фасад которого представлял собой седзи — раздвижную дверь из квадратиков рисовой бумаги.

— Уэда Такэси уже не очень молод… — с извиняющейся улыбкой проговорил японец, обернувшись через плечо.

В тот же миг на пороге возник низенький старичок в грубом свитере и полотняных брюках. Засмеявшись, он пригласил их в переднюю, разделенную тонкими деревянными перегородками. Он уже не смеялся, а хохотал, издавая горлом протяжные звуки, хлопал себя по ляжкам и тряс головой.

— Садовник, — вполголоса объяснил Сигэру.