7
0Мастеров смерти и перерождения.
Он понизил голос до леденящего шепота, который, однако, был отлично слышен нам в образовавшейся вокруг нас небольшой зоне тишины. Придворные старались не приближаться к мрачному патриарху Раздоровых.
— Говорят, — продолжил отец, — пригнали они сюда тысячи людей. Пленных с войн. Преступников. Да и просто… лишних. Согнали на это самое место. А потом начался ритуал. Не буду вдаваться в подробности, барышням такое слушать рано…
Он бросил колючий взгляд на побледневшую Изабеллу, но та лишь жадно слушала.
— Но суть… Магия смерти. Чистейшая. Они не строили. Они переплавили. Живых — в энергию. Камень — в послушную глину. Кости, плоть, души… Все пошло в топку. Всю ночь земля здесь стонала и плакала кровавой росой. А наутро…
Отец широко, беззубо ухмыльнулся, обведя рукой сверкающий зал.
— … вот он, красавец, стоял. Готовенький. Тепленький еще от ужасного жара ритуала. Каждый камень тут…
Он для наглядности стукнул каблуком по обсидиановому полу.
— Каждый из них пропитан смертью. Каждая золотая жилка в стенах — это прожилка чьей-то отчаянной мольбы. Дворец не просто стоит на костях. Он состоит из них. И он… живой. В своем роде.
Вивиан вздрогнула, невольно отстранившись от ближайшей колонны. Ее лицо стало пепельным. Изабелла же смотрела на стены теперь не с восхищением, а с диким любопытством, словно пытаясь разглядеть замерзшие лица в черном нефрите.
— Он… живой? — прошептала Вивиан.
— Чувствует, — кивнув, ответил отец с мрачным удовольствием, — особенно таких, как мы. Раздоровых. Магов проклятий, коими тут все стены пропитаны. Наши предки кровью поливали эти земли задолго до Годуновых. И смерть… Смерть он чувствует особенно чутко.
Его взгляд скользнул по мне, и в нем мелькнуло что-то нечитаемое. Напоминание? Предостережение?
— Говорят, в ночной тишине можно услышать, как здешние камни что-тошепчут. Жалуются. Или проклинают. Борис любит эту историю. Говорит, это придает месту… характер.
Я молчал. Но чувствовал. Острее, чем когда-либо. После Ледяной Купели Мораны, после вплетения чистого холода смерти в саму ткань моего духа, этот дворец… отзывался.
Черный нефрит стен казался мне не камнем, а окаменевшей тьмой. Золотые жилы — не украшением, а пульсирующими артериями давно забытой боли. Пол под ногами не просто сверкал алмазами — он втягивал тепло, жизненную силу, как губка. Легкий, почти неощутимый гул, стоявший в воздухе, был не музыкой, а многоголосым стоном, загнанным глубоко внутрь камня, но не умолкшим.
Отец был прав. Дворец был жив. И он признавал во мне родственное начало. Холод смерти. Он тянулся к нему, как к роднику в пустыне, и одновременно отшатывался, чуя иную, более древнюю и грозную силу, чем та, что вложена в его камни.
