7
0Снять метки богов? Это было немыслимо. Самоубийственно. Или… невероятно могущественно?
— Ты… отрёкся? — выдохнул он, и в его голосе не было осуждения. Был шок.
— Не отрёкся. Освободился, — поправил я спокойно. — Морана разорвала нити. Теперь моя сила — только моя. Ничьей волей, кроме моей собственной, она не направляется. Ничьей милостью не подпитывается. Она — как Серый Лед Нави. Чистая. Холодная. Не принадлежащая ни небесам, ни преисподней. Только мне.
Я поднял руку. Над ладонью, без единого жеста, без шепота заклинаний сформировался шар Серого Льда. Не сверкающий, не мерцающий. Матовый, тяжелый, поглощающий свет. Внутри него клубился туман вечной мерзлоты. Он висел в воздухе, излучая тихий, безжизненный холод, не подвластный никакой стихии мира живых.
Отец смотрел на этот шар. Смотрел долго. Потом его взгляд медленно поднялся на меня. В его жёлтых глазах не осталось ни гнева, ни уязвленного самолюбия. Было лишь глубокое, перемалывающее осознание.
— Так вот откуда… эта сила, — прошептал он. — Сила без источника… кроме тебя самого.
Он откинулся в кресле, внезапно став выглядеть не патриархом, а усталым человеком, столкнувшимся с чем-то непостижимо большим.
— Ты прошел через Сердце Пустоши. Ты бросил вызов богам. Ты провел живых через Царство Смерти. И ты… вышел из-под воли богов, — он покачал головой, и в этом жесте было странное смирение. — Ты все еще мой сын? Ты все еще наследник рода? Ты все еще человек?
Я поймал парящий шар Серого Льда, сжал ладонь. Лед рассыпался беззвучно, как пыль. Холод остался только в моих пальцах. И в душе.
— Я — Видар Раздоров, — сказал я просто, вставая. — И я вернулся домой, пройдя новое перерождение, смыв с себя всю гадость, что налипла на мою душу. Теперь ты знаешь, кто стоит перед тобой. И да, — я протянул ему свой блокнот, в который скрупулезно записывал все, что видел в Пустоши. — Надеюсь, это окажется полезным.
Я не стал ждать ответа. Повернулся и вышел из кабинета, оставив отца наедине с остывшим чаем и холодом новой реальности. Реальности, где его сын больше не был пешкой ни в его играх, ни в играх богов. Я прошел через Пустошь и Смерть, чтобы обрести себя. И теперь этот путь только начинался. Свободный. Холодный. Мой.
Тяжелые дубовые двери кабинета отца остались позади, а передо мной расстилалась парадная столовая Раздоровых. Не та интимная, где мы пили чай с отцом, а большая трапезная. Высокие сводчатые потолки, расписанные фресками с ликами древних богов и героев рода. Стены из темного, почти черного дерева, инкрустированные серебром и перламутром, мерцали в свете сотен восковых свечей в массивных канделябрах. Длинный стол, способный вместить сотню человек, сейчас был накрыт с царственной щедростью, но лишь для четверых — меня, отца, Вивиан, Изабеллы.
