0
0Я не сомневаюсь в ее знаниях, но за время знакомства со студентами, успела выучить поведение некоторых из них. Никитина вот теряется каждый раз, когда ей внезапно задают вопрос.
Она продолжает молчать, то и дело поглядываю на одногруппников, в надежде найти спасение.
— Давайте я отвечу? — вклинивается Волков.
— Вы, Волков, будете отвечать, когда я попрошу. Никитина? — снова обращаюсь к побледневшей студентке. — Ничего? В таком случае постарайтесь хотя бы делать вид, что слушаете.
На самом деле мне самой от себя мерзко, понимаю, что веду себя, как сука последняя. К девчонке прицепилась, зная, что не ответит она.
Умом-то я все понимаю, а вот сердцем…
Выдохнув, возвращаюсь к лекции.
— Так вот продолжаем. Уже в конце двадцатых годов в советской литературе нарастают тревожные тенденции. Писательский труд все больше привлекает к себе внимание властей и компетентных органов, в частности, это выражается усилением репрессивных мер в отношении неугодных власти писателей. В тысяча девятьсот тридцать втором году запрещаются любые литературные объединения. Следующим шагом по установлению контроля над литературой становится… — меня обрывает вибрирующий на столе мобильник, оповещающий о входящем сообщении.
Подхожу к столу, беру телефон, снимаю блокировку экрана и открываю входящее сообщение.
Перевожу взгляд с экрана телефона на сидящего во втором ряду Волкова. А он, гад такой, даже не пытается скрыть довольную ухмылку. Смотрит на меня, скалится хищно, взглядом своим до безобразия порочным меня пожирает. И облизывается, несносный мальчишка. А у меня коленки дрожать начинают и пульс учащается, и он, конечно, прекрасно понимает, знает, чувствует мою реакцию.
— Прошу прощения, я сейчас вернусь.
Стараясь вести себя непринужденно, я выхожу из аудитории, прикрываю за собой дверь и подхожу к окну напротив.
Мне нужно успокоиться, просто дышать.
Пока привожу в норму дыхание, приходит второе сообщение.
Вздыхаю, наполняю легкие воздухом и набираю ответ.
Ничего не отвечаю, перевожу дыхание.
Нет, ну какой засранец.
Отправляю и только после понимаю, что натворила.
Боже, я ведь действительно веду себя, как ревнивая истеричка.
Ревную? Да ревную, дико ревную! Как и тогда — несколько недель назад — в чертовом ресторане отеля. Потому что Волков, он такой…
И девчонки эти, они ведь его ровесницы, обычные студентки, без детей и проблем, веселые, проживающие лучшие свои годы. И у него сейчас тоже лучшие годы, когда с друзьями по клубам ходят, когда гудят до самого утра и девчонок каждый день меняют, а не впахивают с утра до вечера, растрачивая такое бесценное время.
Молчу, не знаю, что ответить, а Егор тем временем шлет следующее сообщение.
