Дунайские волны

Сам же Ватсон отпадает – он себя выдаст на первой же секунде. Ну что ж, придется действовать грубой силой…

Панчова – в нашем будущем она стала Панчевом – меня удивила. Говорят, тут есть и сербская часть города, но она чуть в стороне, а собственно граница и пограничные форты располагаются именно здесь, где мостовые – булыжные, церкви – барочные, а обрывки разговоров, доносящиеся с улицы, сплошь на немецком. У границы – форт, ощетинившийся пушками, а рядом с ним – здание пограничной стражи с полосатыми будкой и шлагбаумом.

Именно здесь остановился наш дилижанс – границу полагается переходить пешком, а если вам тяжело тащить свои вещи – к вашим услугам носильщики, которые бросят ваш чемодан строго на намалеванной белой краской пограничной линии. А там уже стоят носильщики-турки, которые донесут ваши вещи до таможни, а потом и до дилижансов.

Полковник Мольтке отказался от их услуг, взял один из своих чемоданов – другой, вкупе с собственным, тащил лейтенант Штайнмюллер, – а я нес свой. Эх, жаль, что тут не в моде рюкзаки, да и багажа на колесиках не имеется, приходится все нести в руках.

С полковником мы, к моему удивлению, сдружились, тем более что он в детстве жил в ганзейском Любеке, а я родился в часе езды оттуда – в ганзейском же Гамбурге. На закате Советского Союза моя мама поехала на стажировку в один из гамбургских госпиталей, где и познакомилась с моим отцом, который работал там хирургом. Через год они поженились, и через какое-то время родился я, а затем две моих сестры.

Мой дед Вильгельм был призван в сорок четвертом году, но не успел попасть на фронт, как угодил в котел под Минском, после чего, промаршировав вместе с прочими немецкими военнопленными по улицам Москвы, отправился в один из лагерей, где провел семь лет. В плену, как многие другие немцы, он проникся любовью к России, а впоследствии собирал тарелки с русскими мотивами, записи русских народных песен, альбомы с фотографиями…

Эта любовь передалась и моему отцу, Вольфгангу Арнингу. На рубеже нового тысячелетия папа вдруг решил уехать в Россию. Они с мамой быстро нашли неплохо оплачиваемую работу в Европейской клинике в Москве, купили квартиру, и папа даже крестился в православие. Но их планам не суждено было сбыться. Когда мы с мамой уже переехали в Москву, чтобы успеть к началу учебного года, к нам пришла страшная весть – после одной из операций папа лег отдохнуть на кушетку в больнице и не проснулся. А потом ушли из жизни дед с бабкой, и с тех пор я в Гамбурге бывал очень редко.

Конечно, с Мольтке я историей моей семьи не делился. Кое-что из нашего прошлого, а их будущего, пришлось рассказать, причем его обрадовало, что Германия воссоединилась под эгидой Пруссии.