Хозяйка расцветающего поместья

Ты очень дорога мне, но… Ложь способна отравить что угодно. Сколько правды было в твоей внезапно вспыхнувшей страсти? Я сойду с ума, думая об этом.

— Правды? — Я усмехнулась так же горько, как он. — А готов ли ты услышать правду?

Он молчал, глядя мне в глаза, и от этого взгляда мне стало больно почти физически. Я заставила себя распрямить плечи.

— Я — не твоя жена. Не Настенька Ольховская. Грипп, возможно, пневмония — неважно — что бы ни именовали нервной горячкой — это убило ее. Точно так же, как меня в другом мире убил менингит… воспаление мозга. Я очнулась здесь. Никого и ничего не зная.

Вот тебе правда.

Он рассмеялся — жестко и страшно.

— Ну это уже чересчур.

Теперь пришел мой черед покачать головой.

— Ты хотел правды. Ты ее получил. Подумай сам, и ты поймешь, что это все объясняет. Если ты захочешь об этом задуматься, вместо того чтобы обвинять меня в очередной лжи. Так ведь легче, чем…

— Довольно! — оборвал меня он. — Ты… Вы хотите сказать, что я убил свою жену?

Это «вы» резануло по сердцу так, что я до крови прокусила губу, пытаясь сдержать слезы.

— Ее убило нежелание одеться соответственно обстоятельствам.

Он кивнул. Еще и еще раз, точно китайский болванчик.

— Я услышал достаточно. Я уезжаю, Анастасия. Это… — Он указал на драгоценности и документы. — …оставьте себе.

— Обойдусь без ваших подачек!

— Это не подачки. Я держу слово. Я оставлю содержание и не буду снова подавать на развод. Прошу только об одном: если в вашей жизни появится мужчина, сообщите мне, чтобы мы решили дело до того, как мне придется стать отцом чужого ребенка.

Я сама не поняла, как оказалась по другую сторону стола, с размаху влепив ему пощечину.

Он не успел — или не захотел перехватить мою руку.

Коротко поклонился. Дверь закрылась так же медленно и тихо, как и когда Виктор вошел в комнату. Ладонь горела от удара, перед глазами плясали серые точки, сквозь которые яркими бликами сверкали драгоценности, точно насмехаясь надо мной.

Не знаю, как я не промахнулась мимо стула. Закрыла лицо руками, хотя слез не было.

По ногам пробежал сквозняк, я вскинулась. Марья.

Нянька подошла ко мне, притянула мою голову к груди, погладила по волосам.

— Поплачь, деточка. Глядишь, и полегчает.

Я на миг обмякла в ее теплых объятьях.

Вывернулась из рук, почувствовав, что на глаза действительно наворачиваются слезы.

— Не родился еще тот мужчина, из-за которого стоит плакать!

— И то правда, аспид — он и есть аспид, не стоит он, чтобы над ним слезы лили. — Марья снова притянула меня к себе.

— Ты слышала? — спросила я.

Нянька погладила меня по голове."

"— Прости меня, старую, не могла я не послушать, чего аспид на мою касаточку вдруг снова зверем стал смотреть.

— Тогда слышала, что я не…

— Не моего это ума дело, Настенька.