Даниил Галицкий

А боярин — зверь лютый. Тиун плачет: «Он, говорит, убить меня хотел». Я упал в Ноги боярину и рассказываю все, как было, да кто же мне поверит! «Бить его палками!» — кричит боярин. Бросили меня на землю, палки тащат. Прибежала моя жена — тогда она еще жива была, — зарыдала, целует боярину сапоги, просит: «Не бейте!» — знает, что до смерти могут забить. А я молчу — что я могу поделать? Разгневался боярин, как завопит на мою жену: «Вон! А то и тебя под палки!» Замолчала она от страха. А мне сели на голову и на ноги, руки связали. Как ударили первый раз, даже в глазах потемнело, а второй раз стукнули — думал, что погибну. И вдруг перестали бить. Что такое? Мне же ничего не видно — меня лицом в землю ткнули, в рот песку набилось. Не пойму, что случилось. Слышу разговор — боярин с кем-то переговаривается. Хватают, поднимают меня, глянул — Роман. Спрашивает у боярина, за что бьют меня. Тот ему слова тиуна повторяет. Ну, думаю, теперь погиб, ведь я знаю — нрав у Романа крутой, человек он сердитый. «А где тиун?» — спрашивает Роман. Тот подходит. «Так было?» А тиун изворачивается, говорит, что я, мол, всегда такой непокорный. А Роман как крикнет: «Ты говори, так было? Бил он тебя, поднял руку на боярского слугу?» А я осмелел да в ноги Роману, землю целую. «Святую землю, говорю, поцеловал, не бил». Роман посмотрел на меня строго. «Правду молвишь?» — «Святую правду», — говорю. А тиун как бросится ко мне: «Что ж ты хулу на меня князю возводишь? Да у меня свидетель есть». Роман к нему: «Свидетель есть?» — «Есть». — «Сюда его!» А конюх поблизости был. Идет, дрожит, он все слышал, о чем здесь говорилось. Глянул на меня и побледнел. «Говори, говори!» — науськивает его тиун. Роман рассердился, да как гаркнет на него, я чуть было не упал от страха. «Иди ближе, — зовет он конюха. — А ты правду скажешь?» Тот и перепугался. А что, если тиун признается? Тогда его, такого свидетеля, за злой язык повесят. Упал он, подполз к Роману, плачет. «Все видел, говорит, не бил тиуна Климята. — Это обо мне он — я Климятой прозываюсь. — Тиун, говорит, настращал меня, я и сказал боярину, что бил Климята тиуна». Ох, что сделалось с Романом! Почернел весь; он и так смуглый был, усы и борода черные, а тут и вовсе страшным стал. «Иди сюда!» — крикнул тиуну. А когда тот подошел, Роман так ударил его палкой, что он упал. «Для меня правда дороже всего! — кричит Роман. — А ты что же, подлая образина, на людей хулу возводишь?! — А сам бьет тиуна ногами. — Вон отсюда!» — кричит. Тиун как вскочит — и мигом со двора. Боярин ни слова не промолвил. А Роман меня костит: «Ты не думай, кричит, что на княжеских и боярских слуг можно руку поднимать! Если сделаешь это — убью!» И так сверкает глазами, что меня в дрожь бросило, ноги еле держат.