Contra spem spero

Сарбоз, из машины — тоже ему медленно и внятно втолковывал, так говорят людям, для которых твой язык — чужой. Ладно, возьмём на заметку — а для начала попробуем понять, что этот туземец только что сказал.

Через полтора часа мучительных переговоров Одиссей выяснил, что двое жителей заброшенного кишлака — хоть и йезиды, но не курды, а арабы-шаммары. И что он в данный момент — единственный их гость; хотя, если он правильно понял их объяснения «на пальцах», обычно в кишлаке залечивают раны сразу несколько человек — для которых из Курдистана приезжает врач.

«Доктор» — слава Богу, и по-турецки доктор…

Последовавшие за заселением в медсанбат, как назвал для себя этот кишлак Одиссей, три недели были удручающе монотонны. Ранний, с рассветом, подъём, завтрак, перевязка, пару уколов — автохтоны, хоть и выглядели дикарями из каменного века, со шприцами и ампулами обращались весьма профессионально — какие-то таблетки и настойки, правда, в весьма щадящих количествах. После медицинских процедур — неспешный и вдумчивый полуторачасовой разговор — если, конечно, эти попытки установления общего языка можно называть разговором — с Мохаммедом (второй, Исмаил, был, что называется, «младшим», и на его долю приходилась в основном работа по хозяйству), несколько новых, старательно заученных, турецких слов.

Затем — сон, после него — обед, чтение Корана, изданного в Бейруте в 1982 году, хоть и по-русски, но отчего-то в соответствии с дореволюционной орфографией, с ятями и ижицами (это была единственная книга на русском, найденная им в шкафчике с литературой «для выздоравливающих» — всё остальное было на арабском и турецком), затем очень лёгкий ужин — обычно большая кружка чего-то кисломолочного, похожего на армянский мацони, и лепёшка, щедро посыпанная кунжутным семенем — и отбой, вместе с заходом солнца. Тоска…. Тоска и неизвестность — от которых иногда хотелось выть, как волку, особенно по ночам…

Установленный хозяевами распорядок вначале дико бесил Одиссея — причём не столько своей тупой однообразностью, сколько абсолютным отсутствием хоть какого-то намёка на информацию из внешнего мира — но затем, дней через десять, он смирился с этим.

Всё равно изменить что-либо было не в его силах; к тому же в таком прозябании всё же был один, пусть небольшой, но плюс — благодаря неторопливому житью-бытью его раненое плечо довольно быстро заживало, и уже к концу второй недели он мог, хоть и не без труда, действовать правой рукой — что позволяло некоторые особо трудные фразы записывать и затем заучивать наизусть.