1
0Подозреваю, что в отрядные он для того и пошел, чтобы безнаказанно ебать мальчиков и издеваться над ними.
Мы с ним сталкивались разок. Я нес книги из библиотеки, а он шагал навстречу.
— Стой! — приказал он.
Я остановился и посмотрел ему прямо в глаза, прищуренные, желтовато-карие. Не люблю людей с желтизной в глазах. Это цвет подлости, измены.
Не выдержал он моего взгляда, посмотрел на книги.
— Они не съедобные, — сказал я.
Все ли Рамазан понял — не знаю, но зло он затаил. И при первой же возможности встал на моем пути, загородив окошко выдачи посылок.
— Спрошу, пришла ли мне посылка, — ответил я.
— Сегодня не твой отряд получает.
— Да только спрошу — и все! — настаивал я. — Меня завтра могут на взросляк отправить!
— Иди нахуй, кому сказал?! — оттолкнул он меня.
— Что ты сказал, чурка ебаная?!
И тут он попытался ударить меня. Я рефлекторно блокировал его кулак и от всей души, вложив в удар каждый день, час, минуту, секунду проведенные в неволе, въебал ему по загнутому клюву. Рамазан всем телом впечатался в стену и пла-а-вненько сполз на пол.
— Ух! — выдохнули десятки пацанячьих глоток.
Я осуществил их давнишнюю мечту. Они со злорадным торжеством смотрели, как хлещет кровь из свороченного носа и губ и сдерживали желание подбежать и запиздячить ногой столько раз, сколько выдержит нога.
Рамазан пошевелил головой и замычал. Под густыми черными сросшимися бровями нехотя разлепились веки. Мы опять посмотрели друг другу в глаза, и опять он опустил первым, но теперь в них была не злоба, а страх. Подозреваю, что за все годы издевательств над малолетками он впервые получил по заслугам.
Пацаны из его отряда ссутулились, будто готовились получать по кумполам. Потом до них дошло, что отвечать одному мне, и малость подрасправили крылья. Они смотрели на меня и на их лицах трехметровыми буквами было написано: ПИЗДЕЦ КОТЕНКУ, БОЛЬШЕ СРАТЬ НЕ БУДЕТ!
То же самое было написано на харе Геращенко, который отводил меня в карцер. Вслух он произнес:
— Предлагал же стать моим помощником. Нет, в блатные ему захотелось! Вот и выгребай теперь!
Не стал я объяснять ему, что для любого подлого поступка всегда найдутся десятки уважительных причин, а если не хочешь становиться сукой, то оправдываться нечем да и незачем.
Буц-команда из шести человек навалила мне по-богатому резиновыми дубинками и литыми говнодавами. Я неделю ссал кровью и дышал на четверть груди. Правда, и я часть долга вернул — пошел на банзай. Понимал, что это есть мой последний и решительный, и как только открылась дверь в камеру, сразу заехал в ближнее еблище. Позже узнал, что этот мой удар потянул на два зуба. Мусора бы сразу забили меня насмерть, но тогда пришлось бы долго объясняться.
