Чебурашка

Хаблюковский «уазик» здесь. Удача! Сам Хаблюк стоит на крылечке и треплется с лейтенантом. Не со своим, с другим, старым и весёлым. Лейтенант курит, стряхивает пепел с сигареты, а другой рукой хлопает его по плечу. И ржёт. А Хаблюк стоит с таким лицом, будто вынужден выслушивать бредни умалишённого.

Он замечает меня, но никак не реагирует, смотрит, как на незнакомца, а потом и вовсе отворачивается к старом лейтенанту.

— Слушай, Стёпа, заканчивай ты мозг насиловать, ладно? — недовольно говорит он.

— Иван Денисович, — окликаю я его, приблизившись к крылечку.

— Чего тебе? — бросает он через плечо, даже толком не оборачиваясь.

— Дело есть, — выдаю я, переводя дыхание.

— Деловой ты, я посмотрю. Пока долг не отдашь, никаких дел не будет.

И он снова поворачивается к морщинистому старику в лейтенантском мундире.

— Очень важное дело. Оно может и вас тоже затронуть.

— Чего? — снова чуть поворачивает он голову, но меня из этого положения не видит.

— Да, блин, поговорить надо.

— Ладно, Стёп, — качает головой Хаблюк коллеге, — ты иди, а я сейчас вот этого шкета выпровожу и вернусь.

— Может, помочь? — спрашивает тот.

— Семёнова его быстро на учёт поставит.

— Не, не надо. Он за дочкой моей бегает. Свой типа. Чего тебе, олух?

— Тет-а-тет надо, — мотаю я головой. — Секретный разговор.

— Ты смотри, — хмурится Хаблюк, — есть такие секреты, за которые части тела отрезают, ты понял? Особенно те части, которые люди суют, куда не надо. Понимаешь намёки мои? Чего тебе надо опять?

Он с крайне недовольным лицом спускается с крылечка и подходит ко мне.

— Вы капитана Шерстнёва Виктора Фёдоровича хорошо знаете? — тихонько спрашиваю я.

— А что он за человек?

— Шерстяной и есть Шерстяной. Мудак хитрожопый, вот что он за человек. Зачем он тебе? Говори уже, чего хочешь.

— Хочу, чтоб вы медаль получили.

— Чего? — выпучивает он глаза.

— Так, тебе поболтать не с кем?

— Кроме вас, не с кем, честно говоря, потому что я не знаю, как бороться с коррумпированным милиционером.

— Ну-ка, тихо, — резко бросает Хаблюк и внимательно осматривается. — Отойдём вон туда, на лавочку.

Мы проходим вглубь двора и садимся под большой старой рябиной.

Ну, я и рассказываю. Сначала говорю, что пятнадцать минут назад видел Шерстнёва за одним столом с предполагаемым убийцей.

А потом рассказываю всю историю, начиная от дяди и заканчивая «Блинной».

Вернее, почти всю историю. Я не вру, говорю всё в точности, как было, просто не сообщаю о тачке. Хотя, нет… Всё-таки вру. Ну, а что делать? Отдать Чебурашку, чтобы его приобщили к делу и выпотрошили в милицейском гараже? Я ведь его не получу обратно, это же ясно, как день.

Поэтому мне приходится сказать, что Сантехник требует передать ему икону.