12
0
– Готова?
Луиза молча кивнула, глядя на Хелен безумными глазами.
– Давай поджигай! Спасай Маркуса!
Словно услышав свое имя, мальчик у моих ног застонал и слабо прошептал:
– Нет… оставьте… я тут…
От души говорит или нет? Я не знал. Я уже совсем его не понимал. Если он не ловкий интриган, так чего же мы все ему служим? А если ему не дорог никто из нас, так чего из-за Луизы переживает? Ведь можем и впрямь просьбу исполнить, оставить в Хрустальном Дворце, куда с минуты на минуту ворвутся преторианцы…
Луиза протянула факел к толкачу.
– Дальше, дальше держись, сожжет! – закричала Хелен. – И сразу ко второму…
Запальный шнурок вспыхнул, начал разбрасывать искры. Сестра-настоятельница метнулась под высокое брюхо машины, выскочила с правой стороны, стала тыкать в болтающийся шнурок. Я заметил, что запалы разной длины, видно, Хелен специально подгадывала, чтобы оба толкача вспыхнули одновременно.
Загорелся второй шнурок. Луиза опустила руку, тупо глядя на бегущий к толкачу огонек… И вдруг, кинув факел, бросилась к кабине, распахнула дверцу.
– Уйди! – крикнула Хелен.
– Пусти! Держать буду, не улетишь, в стену врежешься! Пусти меня!
Вот так святая… вот так самопожертвование!"
"Вцепившаяся в кабину Луиза явно не запугивала. Ей хватило бы сил, чтобы придержать с одного боку хрупкий планёр и не позволить нам нормально взлететь. Вот только хватит ли на это духу?
– Помилуй, Господи… – только и сказала Хелен, сдвигаясь на своем сиденье. Луиза вмиг села рядом, одной рукой уперлась в панель перед собой, другой схватилась за плечо летуньи. Та даже не заметила этого. Толкачи взревели, оба сразу, планёр вздрогнул, и летунья рывком повернула рычаг, зажигая остальные заряды.
Планёр заскользил по натертому паркету, вперед, к проему.
Глава четвертая,
в которой Хелен вновь демонстрирует чудеса мастерства, но то, что делает Маркус, – все превосходит
Сколько раз я уже видел, что с людьми жажда жить делает, а все равно не перестаю удивляться. Самопожертвование, самоотречение – это уж больше для деяний святых и для детских сказок. Нет, оно бывает, конечно. Но обычно в горячке боя, в приступе ярости. Тогда и впрямь – солдат простой, за которым ни древности рода, ни дворянской чести, грудью на пулевик ложится, путь товарищам пролагая. Тогда в горящее здание кидаются, в омут прыгают, с усмешкой на казнь идут. Ярость! Ярость и ненависть – вот они лишь и творят настоящее самопожертвование.
А чтобы любовь и благочестие… нет, не знаю.
Не приходилось видеть.
Думал, хоть сестра Луиза, что после светских неудач к духовным делам амбиции свои обратила, пример покажет… Какое там.
В реве толкачей, поджигая за собой пол, мигом затянув дымом весь зал воздухоплавания, несся планёр к выбитому Словом проему.
