0
0Она села на кресло напротив меня и открыла модный журнал.
— Как ты собираешься объяснить, почему ты со мной?
— Никто не будет меня допрашивать.
Мой телефон завибрировал в кармане, и я вытащил его.
Александра: Отец хочет поужинать в ближайшее время.
Разочарование пронзило меня. Сергей говорил со мной только через свою дочь. Я был удивлен, что он не выставил ее передо мной обнаженной и не предложил трахнуть ее, как бы мотивирован он ни был этим союзом. Он хотел окунуть руки в Американский преступный мир, сохраняя при этом свои традиционные Русские ценности, и, по-видимому, связь со мной была способом сделать это.
Российское правительство ужесточило правила пограничной безопасности, и большая часть этой безопасности оказалась у Сергея в кармане. Мне было уже наплевать на Российскую политику, но, к сожалению, единственному родственнику, который у меня остался, было не все равно.
После освобождения из переполненных камер Бутырки в девятнадцать лет я уехал в Штаты, а Ронан предпочел остаться в Москве в качестве жалкого охранника в Братве. Пятнадцать лет спустя он владел собственной империей. Но у него все еще был более практический подход к получению желаемого, в то время как делегирование — и немного манипулирования —было более подходящим для победы над Сергеем Поповым.
Я написал Александре, что свободен в Пятницу, и сунул телефон в карман. Когда я снова обратил свое внимание на Джианну, то увидел, что она жует губу, ее оливковый цвет лица стал чуть бледнее.
Она боялась своего отца.
Это вызвало во мне прилив гнева.
Единственный, из-за кого ей следовало бы нервничать, это я.
Ее мягкие глаза метнулись ко мне. Они прожгли маленькую дыру в моей груди.
Она сказала все правильно.
И я вдруг понял, что собирался оставить ее.
Моя нога уже много лет не ступала в Церковь. И даже не потому, что я думал, что меня собьют с ног, а потому, что в них было либо слишком жарко, либо слишком пыльно, либо слишком вычурно. Великодушная атмосфера практически поглощала тебя целиком на входе, но ни одна Церковь никогда не кормила меня кусочком пищи, когда мне было тринадцать, и я голодал и достаточно смирился, чтобы просить милостыню.
Семья Джианны чуть не сбила ее с ног объятиями и нелепым количеством поцелуев, как только мы вошли в Церковь. Она раскраснелась, на ее лице была искренняя улыбка, которую я никогда не получал от нее. Одна из ее тетушек взглянула на меня, энергично обмахиваясь свадебной программой, а затем посмотрела на Джианну и одними губами произнесла:
Джианна вздохнула и посмотрела на меня.
Я промолчал и позволил ей бороться только потому, что хотел посмотреть, что она скажет, но, к сожалению, ее прервал бесцеремонный голос позади нас.
Я положил руку ей на талию и повернулся к ее отцу.
