2
0Почти так же плохо, как у другой, с ее Блемолопиями и Молоспермами.
«Ван, Ваничка, мы отвлеклись от главного. А главное заключается в том, что бюро или, если тебе больше нравится, секретер —»
«Ни то ни другое не нравится, но он стоял в изголовье черного дивана».
«Ван, ты намеренно обходишь предмет —»
«Не все предметы обходимы».
«Хорошо, так вот этот секретер, – продолжила Люсетта, скрестив прелестные ноги и рассматривая свою левую туфельку, свою необыкновенно элегантную, лакированной кожи “Хрустальную” туфельку, – этот секретер имел секретик. Внутри него был раскладной карточный столик и потайной ящик. И тебе взбрело в голову, кажется, что он набит любовными письмами нашей бабушки, написанными ею в двенадцать или тринадцать лет. А наша Ада знала, о, она знала, что ящичек точно есть, но забыла, как добиться оргазма или как это там называется у карточных столов и конторок».
Как это там называется.
«И в нем ничего не было», сказал Ван.
Шутливая присказка старой графини де Пре, расхваливавшей хромую кобылу в своей конюшне в 1884 году, подхваченная ее сынком, перешедшая к его любовнице, от которой ее и переняла единоутробная сестра. Сидевший в красном плюшевом кресле Ван, пальцы рук сложены шатром, мгновенно вывел эту цепочку.
«– я пришла со своей подушкой в спальню Ады, где ночник, похожий на мой, высвечивал светлобородого чудака в махровом халате, обнимающего найденного ягненка. Ночь стояла горячая, как жаровня, и мы были совсем голые, если не считать кусочка пластыря на том месте, где доктор погладил и уколол мою руку, и Ада была олицетворением черно-белой красы, pour cogner une fraise, тронутой земляничной алостью в четырех местах, симметричная дама червей».
В следующий миг они прижались друг к дружке и испытали столь восхитительное удовольствие, что стало ясно – они всегда будут так делать вместе, в гигиенических целях, восполняя отсутствие любовника и усмиряя плотский жар.
«Она научила меня вещам, о которых я даже не подозревала, – вновь переживая былое удивление, призналась Люсетта. – Мы сплетались, как змеи, и рыдали, как пумы. Мы были монгольскими акробатками, монограммами, анаграммами, адалюциндами. Она целовала мой крестик, а я ее, и наши головы были зажаты в таких причудливых положениях, что у Бриджет, маленькой горничной, случайно вошедшей к нам со свечой, мелькнула нелепая мысль, хотя она сама не прочь развлечься, что мы одновременно рожаем девочек, твоя Ада разрешается une rousse, а ничья Люсетта – une brune. Только представь».
«О, это продолжалось на ранчо Марины чуть ли не каждую ночь и нередко еще во время сиесты. При всем том, в промежутках между этими vanouissements – ее выражение – или во время менструаций, которые, веришь или нет —»
«Я могу поверить во что угодно», сказал Ван.
