Todo negro

Было бы разумно предположить, что существо выбралось из океана, однако оно выглядело совершенно сухим. Да и океан, небось, даже в сотне метров от берега ему по колено: то, что стояло сейчас перед наркополицейскими, было выше любого здания в Тихуане. Гонсалес не смог оценить размер точно, даже с прикидкой на десяток метров туда-сюда, но…

— С небоскрёб ростом, сука!

— Но мы же ничего с утра не употребляли…

— Может, он употребил?

— Дурак, что ли? Это человек.

Да: перед агентами УБН стоял человек, на вид вполне обычный для этой местности: смуглый, с пышными чёрными усами. Он даже был одет — пыльные ботинки, грязные рабочие штаны, майка-алкоголичка с логотипом пива Corona. Только вот ростом со здание на многие десятки этажей. На голове гигант носил шляпу с нелепо широкими полями, как у мексиканского чарро.

— Я знаю, что это! — заверещал Вильянуэва.

Гонсалес сохранял спокойствие.

— Не психуй. Мы сотрудники Министерства юстиции при исполнении служебных обязанностей. Нужно изучить его повадки и вступить в переговоры.

— Нет! Нужно его застрелить, немедленно!

С этими словами Вильянуэва вытащил из-за пазухи «Глок» и принялся палить в гиганта. Только теперь существо обратило на агентов внимание.

Колоссальный мужик наклонился, чтобы рассмотреть наркополицейских — подобных для него муравьям. Прищурился, пошевелил усами, а потом плюнул на землю: словно горящий дом окатили водой с вертолёта.

— Гринго!.. — пророкотал он.

Весьма спорное утверждение. Но это к северу от границы каждый назвал бы Гонсалеса и Вильянуэву латиносами — а пересекая её в южном направлении, оба тут же становились американцами.

— Да! Мы американцы! — закричал в ответ Вильянуэва. — Ты имеешь дело с…

Вряд ли гиганта интересовали подробности: главное он уже узнал. Монстр поднял ногу, и тень стопы накрыла агентов УБН. Рифлёная подошва приближалась, и Гонсалес понимал, что бежать смысла уже нет — умрёшь уставшим, ничего больше. Пока Вильянуэва напоследок отчаянно матерился, его напарник с философским спокойствием высказал мысль, всю меткость которой так никогда и не познал.

Если расстояние между «золотым миллиардом» и вторым с половиной миром неизмеримо велико и везде, где старый добрый доллар имеет хождение, американец автоматически становится элитой — понятие noblesse oblige получает толкование, истинный смысл которого могли понять только люди другой эпохи. Те, кого практически не осталось уже к 1971 году — я говорю о людях, неприемлемых для некогда великой страны.

Тем не менее несправедливость не проходит незамеченной, что вполне возможно осознать, даже не будучи коммунистом и вообще не страдая какими-либо расстройствами рассудка. Может быть, латиноамериканцам недостаёт чувства юмора, но принцип никогда не менялся.