0
0Десять тыщ!
– По скудоумию своему что-то не возьму в толк…
– Пятнадцать! Половина – золотом, вторая катьками.
Начетчик вытащил из кармана листовку, долго перебирал высохшими пальцами.
– Вот что я скажу тебе, Михаил Губин. Езжай-каты из села. Дам тебе цидулку. Все ворота откроет. В скиты держи путь. В Богородские или в Токийские. Можно и подале – ворон не залетит. Поклонишься нашим старцам тыщонкой-другой. Боле им не надобно. А пятнадцать – прибереги…
– Так, отец праведный! Двадцать!..
– Что ты, Дементьич?! Мне уж восьмой десяток. Пора о гробе думать, не о суете мирской.
Старец погладил широкую белую бороду, сотворил над гостем двуперстие:
– Прими благословение мое.
Губин выкрикнул с отчаянием:
– Двадцать пять!.. Раздевайте, разувайте!
– Гордыня тебя обуяла, человече. И ста – не надо, – сокрушенно сказал старец. – За младость сладчайшую, за радость жизни людской аз, яко пастырь, – пред ликом господним ответчик. Смири гордыню свою! Уходи в скиты, молись…
Начетчик встал на колени и начал класть поклоны древнему раритету.
Снова ехал «великий реставратор» по пыльным улицам и снова спорил с самим собой: и этот не взял!.
В доме своем, уже опустевшем от разного сброда, Губин спросил Жданова:
В кабинете Губин весь напрягся. Лицо стало багрово-синим. На руках вздулись толстые жилы, и синий склеротический зигзаг на виске стал пульсировать…
– Ну, Васька, пришло твое время. Которые в подвалах, сёдни ночью – всех!.. До седьмого колена изничтожать буду сатанинское племя!.
Пароход с чоновцами из Новониколаевска опаздывал.
По мелководью Чауса шли с опаской, на переменных ходах, – капитан Шухов страховал себя от аварии. С полубака неслись на мостик крики матросов-наметчиков:
– Пять футов!.. Пронос!.. Обратно пронос!.. Под табак!..
И в такт докладам капитан Шухов переводил рукоятку машинного телеграфа со «среднего» на «малый»…
На барже десантники нервничали.
– Что этот лягушатник измывается над людьми?
– Опять запоносился! Давай правильный ход!
Ротный партотрядников товарищ Баяндин приказал взводным унять страсти учением, и взводные начали учить классическим приемам штыкового боя.
Стояла нестерпимая жара, и отрядники часто обливались забортной водой, вычерпывая Чаус пожарными ведрами.
Мечтали вслух: «Скорей бы, что ли, в штыки – так в штыки, эка невидаль! Лиха беда – солнце: в такой парильне становишься квелым – и винтовка пудовая, и шагать неохота, не то что бегать».
Вдруг знойную одурь как ветром сдуло: подале села Вьюны засада мятежников стегнула с берега пулеметной очередью.
