11
0Распутин был уже у открытых ворот; еще два шага — и он на улице.
Пуришкевич отставал от него шагов на двадцать. Он стоял и палил из револьвера.
Распутин упал в сугроб. Пуришкевич догнал его и почему-то ударил каблуком в висок. Потом отшатнулся.
— Я попал! — крикнул Пуришкевич, обернувшись к Юсупову.
— Вы куда? — спросил Юсупов.
Слова гулко раздавались в сверкающей морозной ночи.
— Меня нельзя видеть! — откликнулся на бегу Пуришкевич. — Меня здесь не было!
Юсупов чуть было не улыбнулся. Убийца в конечном счете оказался трусом, но издевка мелькнула и пропала — он пошел к сугробу.
Но Юсупов ничего не успел сделать — с улицы послышались голоса.
В открытые ворота бежал городовой! Этого еще не хватало!
Юсупов кинулся к воротам.
— Тут стреляли, вашество! — Городовой был молод, простоват и напуган.
— Ничего страшного. — Юсупов выталкивал городового из ворот — только бы он не увидел лежащего тела. — У меня гости были, офицеры. Выпили, постреляли, дело молодое.
В волнении Юсупов не замечал, что выталкивает городового резиновой дубинкой, но городовой видел и дубинку, и тело, лежавшее у сугроба, возле которого неподвижными тенями маячили фигуры слуг, выбежавших на выстрелы из людской.
Выйдя со двора, городовой куда-то быстро пошел, придерживая шашку. Юсупов почувствовал облегчение и кинулся к Распутину.
Тот лежал, но не в той позе, в которой Юсупов его оставил.
Нервы князя окончательно не выдержали, и он побежал внутрь, к себе в кабинет, где спрятался Пуришкевич.
Пуришкевич стоял в кабинете у окна, наблюдая за событиями во дворе.
— Что с вами, князь? — спросил он. — Почему вы не принимаете мер? Разве вы не видите, что там посторонние?
Юсупов был готов убить своего сообщника. И Пуришкевич даже отступил, увидев, как судорожно дернулась рука князя с зажатой в ней резиновой дубинкой.
— Выпейте воды, — сказал он. Он взял со стола стакан и стал лить в него из хрустального графина, но промахивался, и вода брызгала на ковер.
Юсупов отмахнулся от воды.
— Где Дмитрий Павлович, наконец? — сердито воскликнул Пуришкевич.
В дверь кабинета постучали.
Юсупов сделал было шаг к двери, но дверь уже отворилась ему навстречу.
Там стоял камердинер Василий Иванович.
— Простите, ваше сиятельство, — сказал он ровным голосом вымуштрованного слуги, — там вернулся городовой. Они вас просят.
— Я сам! — сказал Пуришкевич. — Я сам поговорю. Я умею говорить с народом.
Поведение его было нелогично — только что он боялся огласки и тут же забыл об этом.
