Бригада (1-16)

«Вот с ними пусть и поднимает тосты за святую Русь», — устало подумал Белов и задремал. Веночек из веток оливы съехал ему на нос и делал похожим на усталого молодого сатира. Неподалеку носился с видеокамерой местный оператор. К ярко горевшему софиту со всех сторон слетались насекомые и гибли, как маленькие икары, в его жарком свете. Справа и слева от него, конкурируя с восточными ритмами, оглушительно пели цикады, и Белову приснился очень короткий сон — из тех снов, которые еще не сновидение, но уже и не явь.

Он вдруг отчетливо увидел танцовщицу и отчетливо осознал, что он знаком с нею, хотя и не слишком близко, и что он ее определенно терпеть не может.

А потом увидел… Коса. Раньше, как правило, Космос являлся не один, а в компании с друзьями — покойными Филом и Пчелой. Иногда они молчали, иногда разговаривали с ним, упрекали, предостерегали, советовали.

На этот раз Кос был один, и он не сказал ни слова. А танцовщица маячила поблизости. Кос продолжал молчать, но, по законам сна, Саше было ясно, что девушка каким-то образом связана с его другом, что она влияла раньше и продолжает влиять теперь на ход событий.

И от нее исходит неуловимая, но совершенно определенная угроза.

V

Катя зажала в руке тапки и на цыпочках, с грацией, невероятной для ее тучного тела, двинулась из детской комнаты на выход. Б любую секунду она была-готова услышать сзади непререкаемое: «Петь!» И, обернувшись, увидеть всклокоченную черную головку над перильцами кроватки. В таком случае пришлось бы вернуться и начать цикл заново.

Уф! Кажется, обошлось: со стороны кроватки не доносилось ни звука, и голова не показалась.

Значит, нянька вполне заслужила боевые пятьдесят граммов, чашку чая и добрый бутерброд с ветчиной.

Укладывать малыша было сущей мукой, но если уж Лешик уснул, значит, уснул. Такой вот бескомпромиссный характер. Ежевечерняя процедура отхода ко сну, как правило, занимала никак не меньше двух часов. Для начала прочитывались — причем не по одному разу! — все любимые книжки, и отдельно наиболее полюбившиеся фрагменты из них. Потом наступал черед песен.

По части колыбельных Екатерина Николаевна обнаружила преступную некомпетентность.

Как-то вдруг выяснилось, что к пропетому зачину «Баю-баюшки-баю» больше добавить было нечего. В песенном репертуаре с трудом отыскались три-четыре народные баллады, пара-тройка эстрадных шлягеров, плюс хулигански-блатные — из тех, что распевали в свое время на картошке студенты-медики. Ну, вроде «Постой, паровоз» или, того хуже, «Гоп-стоп». Что и говорить, совсем не тот репертуарчик, на который мог бы рассчитывать благополучный ребенок.