Бригада (1-16)

Сидящий рядом с ним Злой восторженно зааплодировал. Наконец-то, Серый взялся за ум, перестал балансировать между милосердием и возмездием. Врагов лечить можно только силой, лучше вообще ликвидировать.

Ватсон никак не отреагировал на философский спор — он был занят делом: обрабатывал рану на голове ещё одного заключённого.

Всё же охранник смилостивился. Открыл решётку и спустил в яму верёвку. Белов привязал ее к дужке ведра.

— Вира помалу! Не расплёскивай драгоценную, чёрт бы её драл в аду, жижу. Вонючее дерьмо пригодится тебе на ужин.

В ответ ни такого же оскорбления, ни пули.

Наоборот, верёвка возвратилась не со ржавым вонючим ведром — с оцинкованным баком для кипячения белья с крышкой и двумя короткими дощечками. Вот наглядный пример правильности силовой жалости, торжествовал Белов, подталкивая оппонента, свихнувшегося на милосердии. Во время и в нужном месте стукнуть по башке любого грешника — мигом превратится в праведника.

Он не знал, что ушедшего на ужин обозлённого Аргуса подменил Джамаль. Рискуя жизнью, он и спустил узникам более вместительную и удобную посудину. Казалось бы, мелочь, не заслуживающая особого внимания, но Белов убеждён, что любая мелочь в характере бандита или убийцы свидетельствует о том, что тот не потерял человеческий облик.

Судя по перебранке наверху, ваххабиты что-то не поделили. Витёк, уже побывавший в чеченском застенке, и нахватавший там верхушек знания языка, шёпотом переводил. Оскорблённый Беловым боевик после сытного ужина не подобрел, скорее, наоборот, сделался более злым.

Он бранил своего сменщика за доброту к гяурам, неверным собакам. Жаль, Омар запретил резать их, пытать раскалённым железом.

Он бы с удовольствием слушал их жалкие стоны. Добрый чеченец возражал: командир знает, что делает, он считает заложников ценными людьми, а ценных нужно беречь.

Саша слушал вольный перевод Витька и мучительно пытался вспомнить, где он мог слышать этот голос. Не скрипучий и злой, как у Аргуса, а гортанный, с оттенками доброты. Будто его обладатель стесняется своей сентиментальности, но преодолеть её не в состоянии.

У Тариэля, Алмаза, Асланбека и их шестёрок были другие голоса — жадные, повелевающие или — сладкие, подхалимистые… В Первомайском посёлке? Нет, там звучали совсем другие оттенки —жёсткие, не знающие жалости… Ага, вот, где он слышал этот голос! Вертолёт, опаздывающий пассажир, тихое предупреждение о грозящей опасности… Джамаль!"

"Надуманная философия о «силовой жалости» рассыпалась и исчезла.

Вместо неё возникло страстное желание обрести свободу. Не для мести и не для спасения себя и друзей — для поиска похищенной девушки…

Ночь прошла спокойно. Федя спал, как спят праведники, кажется, и во сне он молился.