3
0И так продолжалось, наверное, до конца девятнадцатого века. Такие, как Милли и ее дочь, были обречены на смерть. Самое большее, что могли сделать, это разрезать живот и извлечь живого или уже мертвого ребенка, чтобы произвести над ним обряд крещения. Тогда еще не была изобретена безопасная техника кесарева сечения, и мать зачастую погибала от кровопотери или сепсиса.
— Я не хотела, чтобы он растерзал мою крошку. Я готова была умереть сама, поэтому просила позвать нейта Ойзенберга вместо нейта Брайтена.
Эта девочка была готова погибнуть, лишь бы не дать вытащить из нее ребенка по частям. Ужас.
Вдруг закололо в висках. Вспомнился случай, открывший мое личное врачебное кладбище.
Много лет назад в мою смену поступила женщина, которая хотела родить дома. Но все пошло не по плану, потому что у нее был клинически узкий таз и крупный плод. Она этого не знала. Ее привезли спустя двое суток после излития вод. Головка плода из-за несоответствия размеров застряла в малом тазу, ребенок погиб еще до приезда в роддом.
Это была ужасная и травмирующая операция. Еще долго мне снилось в кошмарах, как я с помощью инструментов пытаюсь извлечь из родовых путей это тельце.
А женщина все равно умерла от септического шока. Обратись она раньше, все могло сложиться иначе — так говорил разум. Мы бы успели ее прокесарить. Но в глубине души я все равно винила себя, считая, что сделала недостаточно.
В тот день я поставила два креста.
— Слушай, Милли, у вас что, совсем повитух нормальных не осталось?
— Была в Левилле школа повивальных баб, но закрылась уже давно. Они все разъехались кто куда. Хороших осталось мало. Говорят, неправильно бабки все делают, — Милли печально усмехнулась. — И что будущее за этой самой… за кхерургией. А мы всегда считали, что не мужское это дело… ну… роды принимать и женщине туда заглядывать.
А ведь когда в нашем мире начала стремительно развиваться хирургическая наука и врачи-мужчины ринулись в акушерство, школы повитух тоже закрывали, а их самих оттесняли прочь от рожениц. В особо запущенных случаях и вовсе объявляли ведьмами.
Все просто — боролись с конкуренцией. По крайней мере, так было в Европе. Причем смертность у этих самых «необразованных», не кончавших университетов бабок была куда ниже, чем у светил медицины того времени.
Да, все ошибались. Даже Гиппократ. Путь развития акушерской науки омыт слезами и кровью, вымощен чудовищными ошибками и суевериями. Каждая потерянная жизнь матери или ребенка — как ступенька в лестнице, уходящей вверх. Но даже в двадцать первом веке до ее вершины еще далеко.
Когда я уже успела распрощаться с Милли и пообещать заехать послезавтра, ее мать привела в дом двоих смущенных женщин в положении. Кажется, они меня побаивались.
