3
0— Ты ведь маг, почему ты в себя так не веришь?
— Потому что я не знаю… не знаю, что и как надо делать.
— Я тебя сейчас укушу! — угрожающе пискнул малыш. — Не смотри, что я такой милый, зубы у меня острые. Давай! — тиин прыгнул ко мне на запястье, обернувшись браслетом.
Пискун прав. Зачем мне эта сила, если я ею не пользуюсь? Если надеюсь только на лекарства и собственные руки, как в современном мире. Но даже там, в мире самолетов и небоскребов, возможны чудеса.
Когда пациент внезапно идет на поправку, даже если врачи уже готовы отключить аппараты жизнеобеспечения. Когда человек, которому предрекали смерть еще в младенчестве, проживает долгую и хорошую жизнь. Когда встает тот, чей шанс на выздоровление был меньше одного процента.
Отчаянье било фонтаном, рождало внутри злость — волну за волной. Они накатывали толчками, заставляя сердце биться громче, а непознанную силу, которой я не доверяла, которой боялась, — разгораться под кожей.
Разорвав рубашку старика Лусима, я коснулась пальцами его груди. Повела вверх и стороны, по дугам ребер, по ледяной коже. Закрыла глаза, позволяя вспыхнуть другому зрению, где весь мир в ало-черных тонах.
Сначала думала, глазные яблоки лопнут от напряжения. Долго бродившая внутри магия наконец нашла выход и хлынула потоком.
Я видела, как на вдохе расправляются альвеолы легких, как по сосудам течет багровая жидкость, как пульсирует слабое сердце. Это напоминало кино, когда герой, уменьшившись до размеров эритроцита, попал в тело другого человека, чтобы «починить» его изнутри.
И да, мне надо быстро разобраться, как именно чинить.
Я чувствовала пульсацию, чувствовала, как фамильяр собирает магию по всему моему телу и концентрирует ее в руках. Пальцы словно налились свинцом, подушечки нещадно покалывало, кожа раскалилась, хотя внешне ничего не поменялось.
Я нажала на грудь Лусима сильнее, представила, как перекидываю мост от себя к нему и как в его тело вливается живительный поток. Как золотистая искрящаяся взвесь проникает сквозь кожу, окутывает изнутри сосуды, бежит по нервам, изгоняя заразу.
Пискун говорил, что очень важны желание, намерение и визуализация. Я старалась изо всех сил, представляла, как начинает работать диафрагма, как расправляются легкие, как бежит по сосудам кровь — не черная, а ярко-алая.
И постепенно перестала управлять этими картинами. Теперь они рождались сами, неслись полноводной рекой и управляли мной.
Мир сузился до койки больного, мы стали с ним единым организмом. Вместо звуков в ушах — только гудение крови. Я дышала глубоко и сильно, и грудь Лусима вздымалась так же.
Кожа его согрелась, бледность уходила. Дыхание выравнивалось, а чернота растворялась, бледнела, ее место занимал ровный алый цвет.
