3
0– Он должен понимать свой долг.
– Он поймет. Дай ему время, – женщина протягивает руки, но тень не позволяет коснуться. Она отступает, резко, раздраженно.
– Прекрати, – теперь в её голосе слышна обида. – Ты снова?
– Здесь никого нет, – она отступила в сторону. – Смотри, если хочешь… здесь давно никого не осталось. Из живых.
И тень качнулась. От нее веяло угрозой.
Только сердце стучит бешено. И во рту пересохло. А рука, сжимающая коробку с пудрой, дрожит. И я понимаю, что пудра эта окаменела, причем давно. Но запах лаванды… наверное, она любила лаванду.
– То, что здесь происходило, тебе не нравилось? – я осторожно возвращаю коробочку на место.
Пытаюсь унять дрожь.
Солнце садится. Оно тонет в расщелине между скалами. И там, где-то внизу, клубится золотой туман. Женщина смотрит на него. Теперь она сидит, уткнувшись лбом в стекло, обняв себя за колени. Рядом лежит книга.
И почему мне опять… дурно? Словно предчувствие такое. Так и хочется крикнуть:
Ричард. Его замок рисует с любовью, вихрастого мальчишку со слишком большими выразительными глазами.
Она даже не обернулась. И рука, поднявшись было, чтобы прикоснуться к сыну, бессильно упала.
– Мама, ты еще болеешь?
Сколько ему? Лет шесть? Или семь? Я не умею определять возраст детей. Но он хмурится. И поджимает губы.
– Нет, – она все-таки отворачивается от окна.
Совсем бледная. Исхудавшая. Словно тень себя самой.
– Это просто… просто так получилось, малыш, – в глазах вспыхивает узнавание. И она встает, протягивает руки, касается Ричарда трясущимися пальцами. Обнимает. А он утыкается в живот матери. Так и стоят. Долго…
– Мы уедем? – тихий такой вопрос.
– Потому что, дорогой, это место… оно тебя не отпустит.
– Боюсь, что и меня…
И тени рассыпаются пеплом. На моих губах соленый вкус слез. И я стою. Глотаю их, сама не понимая, что случилось. Почему я вдруг так…
– Спасибо, – это я Замку.
Скрип-вздох ответом. А треклятое зеркало посверкивает чернотой, манит заглянуть. И я делаю шаг.
Тут зеркало и там зеркало. Два зеркала. Один дом. И тьма, которая клубится за стеклом. Теперь я не только вижу её, но и ощущаю. Она теплая и ласковая.
В детстве я до жути боялась темноты и старого подвала, куда нужно было спускаться за картошкой.
Но приходилось спускаться.
Почему сейчас вспомнилась она? Или, точнее, тот подвал? Он ведь остался, и я даже как-то заглянула, когда уже училась в университете, убеждаясь, что нет ничего страшного. Земляной пол. Кривые стены. Трубы в драной обмотке теплоизоляции. Двери перекошенные с написанными краской номерами.
