Князь поневоле. Большая война

К тому мгновению, когда на небе начал появляться красный жаркий диск, то за окном вдруг раздался голос на ломаном русском: «Князь Ермаков! Генерал Ямагата желает говорить!»

Я подошёл к проломленной стене. Внизу, в свете факелов, стоял сам Ямагата в сопровождении десятка гвардейцев. Его трость блестела в лунном свете.

— Вы нарушили правила учений! Троих моих людей убили!

— Вы первыми начали стрелять, князь. Вы держитесь достойно, удивительно достойно. Полторы сотни моих людей погибли всего за несколько часов, ещё больше получили ранения. — мужчина ткнул тростью в землю, — Завтра будет последнее испытание, — продолжил Ямагата. — Отори вызывает вас на поединок.

Тень за моей спиной дрогнула — Акира встал, бледный как полотно.

— Не ходите, — прошептал он. — Это ловушка.

Но я уже знал ответ.

— Передайте старику — я приду.

Ямагата кивнул и растворился в темноте, оставив нас среди развалин монастыря, пахнущих порохом, кровью и старым деревом. Где-то в горах завыл ветер, предвещая бурю.

Отори-сэнсэй уже ждал, его сухонькая фигура казалась вырезанной из древнего дерева — сгорбленная, но невероятно крепкая. В руках он держал не тренировочный, а настоящий меч, клинок которого блестел в первых лучах солнца.

— Вы принесли оружие, князь? — спросил он через переводчика, и в его голосе звучало что-то среднее между насмешкой и любопытством.

Я достал из ножен шашку — обычную, казацкую. Она была грубее, чем японские мечи, но профессионально заточена до бритвенной остроты.

Он атаковал первым. Его удар был молниеносным — я едва успел отклониться, почувствовав, как лезвие свистит в сантиметре от горла. Второй удар последовал сразу же, без паузы, и я отскочил назад, спотыкаясь о камни. Отори двигался как тень, его ноги скользили по земле беззвучно, а меч описывал в воздухе сложные траектории, заставляя меня пятиться.

— Ты держишь меч как мясник, — бросил он, и в следующий момент его клинок чиркнул по моему предплечью, оставляя тонкую кровавую полоску.

Я ответил рубящим ударом сверху — грубым, неотразимым. Он парировал, но отшатнулся, впервые за весь бой потеряв равновесие.

— А ты дерёшься как старый учитель, — выдохнул я, — слишком много красивых движений.

Толпа вокруг нас замерла. Даже штурмовики, сжимавшие винтовки, забыли на мгновение о возможной засаде.

Отори рассмеялся — резко, почти по-звериному — и снова бросился вперёд. На этот раз я не отступал. Мы сошлись в центре площадки, клинки звеня, искры сыпались от ударов. Он пытался зайти сбоку, использовать свою скорость, но я бил прямо, без ухищрений, заставляя его принимать мой темп. Кровь текла по моей руке, капая на камни, но я уже не чувствовал боли — только ярость, холодную и чёткую.

И тогда он сделал ошибку.