Искуситель

И надпись, что светится на дисплее, доверия не внушает.

Мы с матерью не общались лет пять, если не дольше, и я с удовольствием бы осталась верна традициям. В последний раз мы болтали по поводу отцовского завещания, в котором маму не просто не упомянули, – случись с отцом что, ни я, ни упомянутый в завещании Джерард Блейк, коллега папы, не имеем права перевести маме ни цента. А ведь когда-то она говорила, будто разошлась с папой миром.

Ага, как же. Я не верила в эти сказки даже будучи тринадцатилетней дурочкой, а уж теперь не поверила бы и подавно.

В те годы мать просто устала от отца и решила сбежать к родителям, зажечь с молодым любовником, а заодно выменять у отца виллу под Палермо на возможность жить со мной. Мама получила сразу все, о чем мечтала: просторный светлый дом на берегу моря, под боком у своих престарелых родителей, и свободу. Она бы повесилась, дойди дело до суда: присяжные единогласно бы проголосовали за необходимость оставить ребенка с матерью, а не с отцом. Ее жизнь превратилась бы в ад.

Прежде чем взять трубку, я корчу такую недовольную гримасу, какой позавидовали бы даже мученики в Аду.

– Какими судьбами, мам? – спрашиваю я, крепко прижимая телефон к уху плечом.

Иду на кухню и включаю кофемашину – если не взбодриться, то дело обязательно дойдет до скандала. Впрочем, с матери станется ляпнуть что-нибудь такое, что без скандала говорить с ней попросту не получится.

– Я тоже рада тебя слышать, Сильвия, – с возрастом голос у мамы изменился и теперь звучит ниже, будто бы поскрипывает, как половицы в нашем летнем доме. Она стареет, но разговаривает все так же уверенно, будто не с дочерью беседует, а с кем-то из прислуги. – Как поживаешь?

Настроения вести светскую беседу у меня нет. Я облокачиваюсь на кухонный островок и со звоном передвигаю бокалы по столешнице – ищу свою любимую кофейную чашку. Так хочется взять одну из них и запустить в стену, а еще лучше – матери в лицо, жаль, что из Нью-Йорка до Палермо чашка не долетит.

– Ну хоть ты-то заткнись, – говорю я и прикрываю глаза, понимая, что оплошала.

За последние несколько месяцев уже вошло в привычку отвечать на едкие комментарии Мера вслух. В дурацкую, дурную привычку. Ему-то глубоко наплевать, он слышит даже самые потаенные мои мысли.

Утром. Перед глазами мгновенно всплывает приглушенный свет в спальне, короткое прикосновение острых зубов к шее, слишком горячий и длинный язык – и где он только ни побывал сегодня. К лицу мгновенно приливает кровь. Слишком много времени они проводят вместе.

– Что, прости? – спрашивает мать холодно.

Тон ее неуловимо меняется – исчезает надменная вежливость, уступая место легкому недовольству. Как это мне хватило наглости оскорбить ее? Знала бы мама, о чем я в этот момент думала.

– Это не тебе, мам.