Дорога скорби

Если вы подождете немного, я позвоню в ветеринарную клинику и спрошу, как там жеребец.

Его лицо просветлело, но новости были умеренно радостными.

– Я сшил сухожилие, – сообщил Билл. – Я пересадил пару кровеносных сосудов, так что кровоснабжение там достаточное. С нервами всегда трудно. Я сделал лучшую работу в жизни, и, если не попадет инфекция, нога технически восстановлена. Вся она сейчас в гипсе. Жеребец в полубесчувственном состоянии. Мы держим его на растяжках. Но ты же знаешь, как это все непредсказуемо. Лошади не выздоравливают так же легко, как люди. О скачках не может быть и речи, конечно, но племенная работа... Я так понимаю, что у него в родословной чемпионы. Мое мнение – абсолютно никаких обещаний.

– Ты гений, – сказал я.

– Хорошо, когда тебя ценят, – усмехнулся он.

– В клинику придет полицейский, взять образцы его крови и шерсти.

– Отлично. Поймайте того гада, – сказал он.

Волей-неволей в Лондон я ехал не торопясь из-за множества машин. Когда я добрался до паба, я опоздал на полчаса, и Кевина Миллса там не было.

Не было видно ни лысины, ни брюшка, ни усов в пивной пене, ни циничной вселенской скуки.

Без сожалений я подошел к бару, взял Себе виски и влил в него достаточно лондонской водопроводной воды, чтобы разбавить.

Я хотел только выпить свое слабое успокоительное, добраться до дому, найти там что-нибудь поесть и лечь спать. Прежде всего спать, подумал я, зевая. Женский голос разрушил все мои планы.

– Вы – Сид Холли? – спросил этот голос. Я расслабленно повернулся.

У нее были блестящие черные волосы до плеч, яркие голубые глаза и темно-красная помада на четко очерченных губах. Безукоризненная от природы кожа была матово-фарфоровой. Черные брови и ресницы придавали ее лицу решительное выражение, которое усиливалось манерами. В июне месяце она была одета в черное. Я решил, что определить ее возраст невозможно, судя по лицу – плюс-минус десять лет, но ухоженные руки с маникюром свидетельствовали, что ей не больше тридцати.

– Я работаю в "Памп", – сказала она. – Моего коллегу Кевина Миллса вызвали на изнасилование.

– Вот как, – пробормотал я.

– Меня зовут Индия Кэткарт, – сказала она. Я снова повторил свое "вот как", но я знал ее имя, мне были известны ее репутация и статьи. Она была главным обозревателем, сокрушающей Немезидой, делала жесткие интервью и безжалостно выставляла на всеобщее обозрение тайны. К тому же она писала забавно, и я, как и всякий приверженец "Памп", жадно читал ее материалы и смеялся, даже если смысл написанного заставлял меня морщиться.

Тем не менее я не собирался становиться для нее источником сведений ни сейчас, ни в будущем.

– Я пришла, чтобы сделать наш эксклюзив, – сказала она.

– А-а. Боюсь, ничего не могу вам сказать.

– Я надеялся, – согласился я.