4
0
Самой ей было еще проще. Днем в кибитке заниматься было особенно нечем, потому они вполне сознательно разговаривала, сколько могла, требуя от фаранда поправлять малейшую неточность в речи."
"Разговор о том, как он попал в рабство был неизбежен, но Нариз специально не донимала его расспросами на эту тему, понимая, что со временем все узнает и так. Однако, подобная деликатность была совершенно чужда ее брату. Поэтому, не сильно переживая за душевное состояние спутника, однажды вечером у костра он задал прямой вопрос:
-- Фаранд Бушар, вот вы рассказываете про ружья, пушки, пистоли, что стреляют сильно и далеко.
Слабо дымил костерок. Каша с сушеным мясом была съедена. Вдоль расположившихся у дороги кибиток туда-обратно медленно ездили воины из охраны. Вечер был прохладный, и Нариз принесла из кибитки теплые накидки для всех.
Фаранд Бушал как-то неловко покривил рот, протянул руки к огню и тихо сказал:
-- Эриндина болела, – он помолчал, плотнее закутался в некое подобие тулупа и также тихо продолжил, -- роды у моей Миранды тяжело прошли.
Первые фразы давались ему с трудом. Для фаранда это было как возвращение к прошлой жизни, от которой его оторвали много лет назад. Очень-очень много лет назад. За эти годы, проведенные в рабстве, он часто вспоминал жену и дочь, и каждый раз почти радовался, что они умерли у него на глазах, а не живут хуже домашнего скота рядом с ним.
Однако, вспоминать все вот так детально было больно. Будто почувствовав эту его боль, Гуруз встал, зачерпнул из парящего на холоде котелка чаю и подал старику, незаметно, как ему казалось, погладив по плечу. Эта горечь в голосе старого раба окончательно примирила сына айнура с его существованием, с его присутствием в их с Нариз семье – старик тоже терял родных и близких.
-- Простыла она сильно, когда пятнадцать зим ей исполнилось. Лечили, лечили, а ей только хуже. Уже до того дошло – кровью кашлять стала… Миранда и уговорила меня к святому источнику съездить – очень верила, что священная вода малышку вылечит.
У костра воцарилось молчание.
