0
0И даже взлететь или хотя бы раскинуть руки и закрыть глаза, закружиться, представляя, что взлетаешь, что вот-вот и поднимешься выше облаков…
— Сбежала, никого не предупредив!
— Я оставила записку, — с Аглаей случалось упрямиться. Раньше. Давно. Когда она еще только-только попала в школу и не понимала, что все, что делается, это для её же, Аглаи, блага.
— Записку! — Мишенька вскинул руки и опять поморщился. — Убери это…
— Если бы ты был дома, я бы сказала тебе лично…
— Значит, это я виноват?
— Нет, никто не виноват.
— Да, меня не было… но я ведь не могу провести всю жизнь взаперти!
— А я? — горечь подкатила к горлу. — Я, стало быть, могу?
— Кто тебя запирает…
— Никто, наверное, — Аглая поднялась, чувствуя, что нужна совсем даже не здесь, что… её звали, тихонько, робко, будто стыдясь этой вот молчаливой просьбы о помощи. — Никто… и поэтому я остаюсь.
— Ты… — Мишанька схватил за руку. — Ты на меня не смотришь!
— А надо? — раздражение нарастало.
Почему он просто не отпустит Аглаю? Не оставит в покое… из-за любви? Неправда. Давно её, этой вот любви, нет, если она вообще была сама по себе, а не в Мишанькином воображении.
— Ты должна, — он вцепился в плечи. — Ты моя жена! Перед богами и людьми. И ты будешь делать, что я скажу!
Он тряхнул так, что зубы клацнули.
Странно, что Аглая совсем даже не испугалась. Пусть Мишанька никогда-то прежде не вел себя так, но… это он от растенянности. И потому что голова болит с похмелья. С похмелья он вовсе туго соображает и порой творит совсем уж глупые вещи, хотя… и не с похмелья тоже.
— Нет, — спокойно ответила Аглая.
А потом совсем решилась.
— Я подам на развод…
— Что?! — Мишанька взвыл, и пальцы его больно стиснули плечи. — Ты… ты… не посмеешь!
— Ты меня не любишь, — теперь Аглае было странно, как не понимала она прежде вещи столь очевидной. — И никогда-то не любил. А я… я тоже тебя не люблю.
Мишанька терпеть не может, когда ему перечат. Нет, он вовсе не жесток сам по себе, скорее уж избалован сверх меры. И всегда-то получал желаемое. Правда, получивши, быстро остывал, как к тому харезмскому жеребцу, за которого на торгах отдал двадцать тысяч золотых.
…выехал всего раз, а после счел, что нрав у жеребца больно зловредный, да и вовсе…
— Ты… ты… — он прямо побелел.
И стиснул руки так, что Аглая скривилась от боли.
— Ты не посмеешь… не посмеешь… — он повторял это и сжимал сильнее и сильнее.
— Не посмеешь… — он все же разжал пальцы. — Что ты себе возомнила? Кто ты вообще такая?!
Его губа задралась, а в белках глаз проступили красные нити-сосуды. Этак еще и удар схватит, от волнения. А ведь Аглая предупреждала, что здоровье у Мишаньки вовсе не так и хорошо.
Развернулась. После… надо будет поговорить потом, уже когда он успокоится и сумеет мыслить здраво.
