Прайс на мою студентку

И я пошла дальше, потому что хотела больше. Наклонилась, лизнула кончиком языка его губы и тут же почувствовала, как он стискивает и мнёт мне грудь, жадно требуя продолжать, не сводя глаз с моих губ.

А мне самой мучительно хочется поцелуя. Я почти ложусь на него, чтобы обнять за шею и вобрать губами его нижнюю губу. Облизать, отпустить и снова втянуть, чувствуя, как от этой детсадовской ласки я начинаю бесстыдно течь.

Оказывается герр дал мне время поиграть в соблазнительницу, а сам терпел сколько мог, практически не издавая звуков, но совершенно не контролируя своё дыхание. А я по-глупому почувствовала себя королевой положения, поэтому пропустила масштабную атаку фрица.

С голодным рыком он убрал мою руку со спинки кресла, за которое я цеплялась, чтобы не упасть и не распластаться на нем, обхватил затылок рукой, нагло завладел моим ртом, полностью лишая меня инициативы, и при попытке отстраниться, зажал между пальцами сосок, заставляя выгнуться и шире открыть рот.

Вот только все звуки были беспощадно уничтожены ласками его бесстыдного языка.

Так я еще никогда не целовалась! Это было слишком много и невозможно оторваться. Слишком долго и до эгоистичности мало. Я пыталась хоть в чем-то, хоть как-то шевелить языком, но герр моментально пресекал попытки, натягивая волосы у корней и выпивая всю меня с жадностью голодающего.

Я медленно елозила по профессору, чувствуя, что скоро познакомлюсь с хером-профессором напрямую, без посредника-халата. Сладкое томление разливалось по телу, обостряя чувствительность каждой клеточки тела. Рот — оголенные нервы, которые захватили и пытают немцы. Между ног такой сгусток энергии, что тронь профессор меня пальцами там, и я сдамся, потом еще раз и еще.

От трения тело натянулось как струна, дрожью пробегают волны мурашек от затылка до бедер и скапливаются внизу живота, где им становится все теснее и теснее…

Сколько у меня там может уместиться этих мурашек? Миллион? Два миллиона? Десять? А потом я только представила взрыв и…

Забилась в его руках, судорожно сжимая плечи, комкая рукава и полы халата, содрогаясь от одного его полупьяного взгляда, от хмельной улыбки, от тихих успокаивающих слов:

— Тссс, не кричи, глупышка, тиш-ш-ше… Моя красивая… Моя глупенькая…

И только когда дрожь стала стихать, а в голове проясняться, чтобы понять, чего он такое говорит, навалилось еще и осознание, что я как дура кончила от петтинга! Как незрелая школьница!

А герр снова посерьезнел и глаза теперь стали не пьяными, а мутными от вполне понятного напряжения. И вряд ли мне стоит надеяться, что немцы тоже кончают от петтинга.

— Тсссс, поцелуй меня…

Да, так было лучше всего, не разговаривать, а делать, как хочет он.