7
0— Готовите новую методику лечения?
— Продолжаю работу одного малоизвестного специалиста, — охотно поведал Адаме. — После трагической смерти коллеги Смита нашему институту стали доступны весьма любопытные записи. Мы попробовали повторить его опыты и с удивлением убедились, что бедняга Смит получил весьма загадочные результаты.
Черноволосый извлек из кармана медальон, овальную эмаль, залитую зеленым, и показал ее Павлову.
— Вы видите, что здесь изображено?
Адаме очень серьезно посмотрел на доктора:
— Тем не менее некоторые пациенты видят очень интересные вещи.
— Поэтому они и являются пациентами, — пожал плечами Павлов.
— Согласен, коллега, — усмехнулся Адаме. — Но самое интересное заключается в том, что пациенты из Нью-Йорка, Филадельфии, Оттавы, Лондона и Парижа видят на этом медальоне абсолютно одинаковое изображение. Их описание совпадает до мелочей.
— Любопытно, — протянул Павлов.
— Не просто любопытно — удивительно.
— И это помогает в лечении?
Не то чтобы врача не заинтересовала история Адамса, просто Павлова, как практика, больше занимали прикладные вопросы.
— Не скажу, что происходят чудеса, — признался Миннесота. — Но определенный прогресс присутствует.
— То есть, если Маяров или Криверецкий увидят то же изображение, что и другие пациенты, вы у нас задержитесь?
— Не исключено, — кивнул Адаме. И много тише добавил: — Главное, чтобы они увидели.
— Яков Исаакович, наш американский коллега…
— Какой еще американский коллега? — едва вошедший в вестибюль клиники профессор Талдомский удивленно посмотрел на Павлова.
— Доктор Адамс, — растерянно ответил психиатр. — Вы же сами позвонили и приказали ему помочь…
— Помочь? Кому помочь? Что вы городите?
— Доктор Адамс из Нью-Йорка, — повторил Павлов, с ужасом осознавая приближение больших неприятностей. — Наш коллега. Он хотел поговорить с несколькими пациентами…
— Я не знаю никакого доктора Адамса! — отрезал Талдомский. — Где он?
— В том-то и дело, — промямлил Павлов. — Он поговорил с Маяровым и Криверецким, потом сказал, что будет ждать вас в приемной, и… исчез.
Фома раскурил сигару, выпустил в воздух кольцо дыма и, помедлив, посмотрел на эмаль. В глазах Калеки скользнула грусть.
Еще одна напрасная поездка, еще одна неудача. Никто не смог разглядеть прекрасный город сквозь темно-зеленое марево эмали. Никто! Художник, несмотря на уверения врача, явно был наркоманом, хоть и в завязке, а композитор просто молчал — музыка, ветром гуляющая в его голове, напрочь глушила доносящиеся до Криверецкого звуки. Неужели все напрасно?
В отличие от большинства членов Кафедры, Калека был холодным прагматиком. Он знал, что будет трудно.
