0
0Бумагу засунул за голенище нанятый для такого дела казанский татарин, обедневший на войне с русскими ветлужский мурза. Он должен был, получив от Герберштейна три серебряных шиллинга, доставить бумагу за Можай, к польским воинским постам. Там ему дадут еще три серебряных монеты.
Татарин коня пожалел и доехал только до Москвы. Там после казанской войны проживало много татар, и проживало в немалых чинах. Бумажку Герберштейна земляки татарского гонца тотчас передали царю Ивану. Тот строго велел представить гонца перед его очами, и немедля.
Стрельцы провели обмягшего телом татарина в молельную палату московского царя.
– Зачем так сотворил? – грозно спросил царь Иван бедного татарского мурзу. – Зачем иноземца обманул?
Говорили меж собой по-татарски.
Мурза, стоявший на коленях, поднял голову. Резко ответил:
– Тебя, Ак Сар, продают, значит, и меня продают. Теперь – так!
– Теперь – так! – согласился царь Иван. – Встань с колен, сядь рядом. Чего хочешь: землю али деньги?
Царь Иван расхохотался, хлопнул татарина по плечу, крикнул в открытую дверь палаты:
– Эй! Мен безмен берш, акша берши!
На безмене татарскому мурзе завешали три фунта серебра. Монеты, правда, сыпали разные – и размером и ценой, – но ведь сыпали серебро. Был мурза, стал мурза баш. Три фунта серебра стоило большое село, с выгонами и выпасами. И с работными людьми.
Пока вешали серебро татарину, племянник боярина Шуйского, видом как хан Кучум и с таким же свирепым лицом, переоделся в татарское платье и при двух заводных конях да при подлой, доносной бумаге Герберштейна помчался в сторону Можая, искать встречи с польскими аванпостами.
…Шестьдесят новых пушек царь Иван не имел. Только двадцать. Пушкарь Никита Ломов да сотня мужиков с телегами и тягловыми конями по ночам таскала эти двадцать пушек и повозки с ядрами вокруг Москвы. Туда, куда днем Бориска Годунов да Шуйский привезут пьянствовать клятого иноземца. Пусть считает и складывает одно и то же число.
Донос посла Герберштейна наделал много добра для сдерживания войск католической коалиции. Шестьдесят новых пушек в обороне – это сила. Трижды подумаешь да семь раз отмеришь, прежде чем начинать наступление…
Когда Бориска Годунов да молодший боярин Шуйский явились к царю доложиться, как проводили Герберштейна и как провели его насчет пушек, Иван Васильевич вдруг мечтательно улыбнулся:
– Шестьдесят пушек могли бы остановить все войско Мамая, будь они тогда у великого князя Дмитрия Донского…
Началось лето, а войска коалиции стояли на позициях в бездействии, проедались. На разоренных ими же западных русских землях с весны вороньего гнезда не найти, не то что курицу. Подвоз войскам хлеба и мяса из тыловых провинций Европы превратился в злую, драчливую торговлю.
