Золото Югры

Вышел на улицу, снял с шеста сигнальный фонарь, задул под фольгой масляный фитиль.

– Выведали мы, что завтра к вечеру в порт придет немецкий одномачтовый бриг. Привезет кое-какие припасы для полка наемников, что стоят там… за Ригой.

– Кое-какие припасы, значит – что? – начал злиться Макар.

– Пистолеты, ружья, порох, свинец. Ну, там еще разная амуниция и мука.

– То, что нам и надо, – встрял Хлыст. – Куда, говоришь, немцы встанут на якорь?

– Вроде как напротив зерновых складов.

– Почти в центре города… Что же вы до конца не вызнали, куда и когда?

– Дак, говорю же – помер! – начал злиться Сенька Бывалый.

– Кто – помер? – наконец вмешался и Макар. Весело получается – без его слова кто-то помер, а кто, он и сам не знает.

– Да этот… помер. – Молодший Ерошка изобразил помершего. – Ну, старик с таким вот носом, что каждодневно сидел на скамейке у рижской магистратуры. Деньги менял, матросам баб «сватал». Разве не видел такого?

Ушкуйники, копытом им в лоб, «прибрали» местного менялу, которого знали все матросы Балтики. И шведы, и финны, и даны, и норвеги, и немцы. В каждую навигацию старику доставалось. Его материли и даже били за подлость и за обман, и сто раз грозились зарезать, – а зарезали менялу ушкуйники, ради большого, праведного дела.

– А хватятся его? Нас в этой дыре так прижмут, мы и часа не продержимся.

– До завтрашнего вечера мы продержимся. – Хлыст помолчал. Его слушали, не вздохнув. – Немецкий бриг надо бы зачалить сюда, поближе к таверне. Ты, Макар, вроде красуешься в англицком лоцманском наряде. Вот, надень еще морскую шляпу и встречай немцев. И веди сюда.

Макар молчал, злился.

Сенька Бывалый подошел к столу, сел рядом с Макаром, повертел в руках поданную Хлыстом кожаную рыбачью шляпу шведского пошива.

– Макар Дмитрич, ты себя не взвинчивай, не взвинчивай. Ты командуй общими делами. А по убойному делу – не лезь. Не та у тебя заточка по убойному делу. Пока приучишься чужие кровя пущать, год пройдет… Мы же работали ножами для царской пользы, не от лихости.

Макар почуял, как отпустило сжавшуюся душу. Твердо сказал:

– Пригоним сюда бриг, немаканов не трогать – только упоить в усмерть. Их вины ни в чем нет.

– Ни на ком вины с рождения нет, – пробурчал Хлыст, – а потом каждый человек многими винами обрастает. Как коростой. От радости, что ли?

Он стукнул кулаком по столу, пробормотал неясные слова про Бога и его матерь, и вышел наружу…

На следующий день, вечером, «английский» лоцман подвел немецкий бриг чуть ли не под окна таверны. Встали на якорь в сотне ярдов от берега.

– Гут! – сказал немецкий капитан, а сам все поглядывал в сторону открытых дверей таверны, откуда плохо голосил хор вроде на датском языке.

Из таверны вышел, качаясь, человек в рыбацкой куртке.