В огне аргентинского танго

– А про какой ты там второй вариант говорила? – так же не двинувшись, спросил Глеб. – Я что-то не понял.

– О-ох, – вздохнула Лиза – Когда Кирилл спросил, понимаю ли я, что может значить для тебя этот ребенок, я ответила, что есть только два варианта: либо ты, напуганный своей трагедией, зарекся иметь детей и потребуешь, чтобы я от него избавилась, либо станешь носиться с ним, как сумасшедший, и трястись сверх всякой меры, и мамашу его станешь воспринимать лишь как объект, вынашивающий твоего ребенка. Ну, вот сейчас и выяснилось, что мы имеем вариант номер два. Правда, улучшенной модификации, с дополнением в виде потрясающего секса.

Он наклонился к ней и поцеловал ее в живот, погладил его и пообещал:

– Я буду трястись над твоей беременностью, и носиться с тобой, и переживать, и пугаться за тебя, в первую очередь. И трястись и носиться с ребенком, когда он родится, и ужасно за него бояться, и стану совершенно ненормальным папашей, это точно, и по-другому я не смогу, поэтому привыкай к этому сразу.

– В таком случае радует только одно, – усмехнулась Лиза. – Что большую часть времени ты будешь проводить на работе, а в жаркие ночи и выходные твою чрезмерную опеку я уж как-нибудь потерплю.

– Подожди, это значит, что ты на все согласна? – внимательно всмотрелся в выражение ее лица Глеб.

– Расшифруй, что значит «все», – потребовала, смеясь, Лизавета.

– Все – это все, – твердо заявил Протасов и пояснил: – Это значит – абсолютно все.

– Ну, тогда я согласна, – расхохоталась Лиза.

– Ум-м-м, – простонал он, поняв, какую закрутил фразу, перекатился, лег сверху на нее, опираясь на локти, уперся лбом в ее лоб и, перейдя на серьезный тон, шепотом признался ей: – Я ходил в церковь. В нашу, сельскую. И разговаривал с батюшкой. Все утверждают, что он очень хороший и настоящий батюшка. Несколько раз беседовал с ним. Поставил свечи, как ты говорила, и молебен заказал, и заупокойную службу. Я рассказал ему про Алису, и мы долго с ним говорили, он многое мне объяснил, правда, не со всем, что он сказал, я согласен, но мне стало легче и светлее на душе. Я все еще оплакиваю ее и горюю, ты должна знать.

– И будешь горевать всю жизнь, и помнить ее, – тоже шепотом сказала Лиза. – Это часть твоей души, жизни, часть тебя. Но постепенно твоя горесть превратится в светлое чувство, и, когда ты станешь ее вспоминать, это будут счастливые воспоминания, вызывающие улыбку и теплоту. Так и должно быть, это как чистый источник.