7
0В это время мальчики бросились к отцу и повисли на нем как мартышки.
– Сорванцы! Подите, подите от меня!
Я же вам не дерево! Да и вы не такие маленькие и легонькие, как раньше!
Вера прижалась к отцу, и он нежно погладил ее по голове. Девочка даже прикрыла глаза от удовольствия. Оля, глядя на эту картину, испытывала двойственное чувство. Ей нравилось подобное откровенное проявление чувств. Но в доме Мироновых это редко дозволялось.
– Ольга Николаевна! Как приятно лицезреть вас в нашем жилище! – торжественно провозгласил хозяин дома. – Надеюсь, что дети не очень утомили вас?
– Нет, о нет! – торопливо ответила Оля. – Они.., они шалят в меру… – Она запнулась.
Вениамин Александрович засмеялся.
– Не пытайтесь изобразить мне моих детей лучше, чем они есть! Уж я их знаю!
Мы с Тамарочкой теперь у вас в долгу!
Чего изволите за свои труды? Желаете ли, прекрасная сеньорита, чтобы я отобразил ваш нежнейший образ в одном из своих будущих произведений?
Оля совсем смешалась и потупилась.
Румянец, загоревшийся на ее щеках, придал ей еще больше трогательной прелести.
Вениамин Александрович окинул девушку опытным взглядом. Она почувствовала этот оценивающий взгляд взрослого мужчины всем телом и сжалась еще сильней.
Извеков протянул руку и чуть дотронулся до ее щеки. Оля замерла, ей почему-то почудилось, что он хотел ее поцеловать…
Извеков вздохнул и отошел прочь. Вера неподвижно наблюдала за этой сценой, а потом бесшумно исчезла.
Какое-то время они оставались вдвоем в гостиной. Оля так растерялась, что потом не могла припомнить, о чем шел разговор да и был ли он вообще? Вероятно, был, только она не могла и слова вымолвить. Дома Оля долго не могла заснуть, перебирая в мыслях новые впечатления.
В голове образовалась невообразимая каша. Вениамин Александрович сочетал в себе прежний образ, почерпнутый из портретов и романтических мечтаний, разнообразных черт благородных и пылких героев его собственных книг, а также свою живую, подлинную сущность, явившуюся неискушенной барышне во всей красе. Завораживающий голос, проникающий в самые глубины ее души. А глаза, Боже, какие глаза! Они и ласкают, и насмехаются, и зовут, и манят, и дразнят! Она не претендует ни на что. Она просто хочет любоваться Извековым и его женой. Все время находиться рядом. Угождать им, прислуживать. Ничто не может унизить ее, ничто не умалит ее любовь и преклонение перед божествами.
Прошло два дня, и в воспитательный процесс пришлось вносить стремительные изменения. Режиссер Огарков, да, да, тот самый, талантливый, гениальный, великий и прочее, прочее, смилостивился над Горской. Ей были позволены все прежние вольности, подобающие великой актрисе.
