Увядание розы

Сидевшая с вязанием в столовой Вера вздрогнула и с явным нежеланием поднялась. Она заранее знала весь предстоящий разговор и что за этим последует. В таком состоянии Извеков пребывал, когда очередной роман не получался, а издатели нажимали и сроки иссякали.

– Отчего тебя никогда не дозовешься! – Извеков топнул ногой.

– Вы несправедливы! Я пришла тотчас Же, как услышала ваш голос!

– Нет! Это ложь! Ты сначала делаешь вид, что не слышишь, а потом плетешься нога за ногу!

– Я пришла, сразу, – как можно миролюбивей произнесла Вера, стараясь погасить нарастающую бурю, которая теперь частенько возникала на пустом месте.

– Хорошо, пусть так. Ступай тотчас же в издательство, найди там Короткова, ты его знаешь, и скажи, что до конца месяца рукопись не сдам, не успеваю, хоть убейте меня!

– Но это невозможно, папа! Он ведь и так дал вам второй месяц отсрочки! Я и в прошлый раз ходила, не могу, мне стыдно!

– Глупости какие! – Извекова трясло от раздражения и упрямства дочери. – Какой тебе стыд! С тебя как с гуся вода, а я и впрямь не могу смотреть ему в глаза!

– А вы позвоните ему по телефону, – осторожно предложила дочь.

– Ты просто не хочешь мне помочь! – прорычал романист и хлопнул дверью.

Вера вздрогнула и какое-то время продолжала стоять перед закрытой дверью.

Подобные вспышки недовольства и злобы в последнее время участились. Хотя, если подумать, они нередки были и прежде, только все это мало задевало девушку, все удары принимала на себя сначала мать, а потом мачеха. Теперь, когда они остались вдвоем, Вера оказалась единственным объектом, на которого Извеков выливал свое раздражение. Отец выражал недовольство по любому поводу. То плох обед, то посуда недостаточно блестит, то карпы несвежи.

Пыль на рояле, цветы завяли, забыли переменить с вечера. Погода дурная, дождь моросит. Солнце слишком ярко светит. Газеты всякую дрянь публикуют. Власть беспомощна, городская управа проворовалась. Нравы грубые, народ тупой. Грязь на черной лестнице, и вонь такая, что в кухню тянет…

Все чаще Вениамин Александрович подолгу сидел в кресле после трапезы, не в силах двигаться или работать. В такие минуты он принимался рассуждать на разные темы, и дочь поначалу поддерживала беседу, до тех пор, пока не обнаружила, что отец часто говорит об одном и том же. Его мысль точно ходила по кругу. Порой становилось трудно понять, о чем он толкует.

Вера удивлялась, но не смела указывать Извекову на эти странности в рассуждениях… Ведь не может же великий писатель, властелин умов и покоритель сердец быть при ближайшем рассмотрении стареющим недалеким пьяницей, снедаемым честолюбием и гордыней? Алкогольные возлияния теперь уже не являлись секретом, тем не менее оба старательно делали вид, что порок остается в тайне.