Сумерки

— Ох, — удар о землю выбил воздух из моих легких.

Он смотрел на меня удивленными глазами, словно спрашивал: уж не сошел ли он с ума, если находит мой вид забавным? Озадаченное выражение моего лица добило его окончательно: он разразился громовым хохотом.

Не обращая на него внимания, я поднялась на ноги и принялась счищать грязь и листочки папоротника со своей куртки. Он захохотал еще отчаяннее. Я вышла из себя и большими шагами направилась в сторону леса.

Тут я почувствовала, как его рука обвилась вокруг моей талии.

— Куда ты идешь, Белла?

— Смотреть бейсбол. Тебе, кажется, расхотелось играть, но я уверена, что остальные отлично развлекутся и без тебя.

— Ты идешь в другую сторону.

Не глядя на него, я развернулась и гордо пошла в противоположном направлении. Он снова поймал меня.

— Не злись, у меня просто не было сил сдержаться. Видела бы ты свое лицо, — он еще раз прыснул напоследок.

— Ах да, это ведь только тебе позволено злиться, не так ли? — спросила я, подняв брови.

— Я совсем не злился на тебя.

— Белла, ты смертью моей станешь, — обиженно передразнила я.

Я попыталась отвернуться от него, но он тут же поймал меня.

 — Ты точно злился, — не сдавалась я.

— Что я должна видеть? — резко спросила я, озадаченная сменой его настроения не меньше, чем его словами.

— Что я не никогда не сержусь на тебя — разве можно? На тебя — такую храбрую, доверчивую, открытую…

— Тогда почему? — прошептала я, вспоминая ту убийственную мрачность, с которой он всегда отшатывался от меня. Я без тени сомнения считала это разочарованием — в моей слабости, в моей глупости, в моей человеческой необузданности.

Он бережно обхватил ладонями мое лицо.

— Я бываю в бешенстве от самого себя, — мягко объяснил он.

— От того, что снова и снова не могу удержаться и подвергаю тебя опасности. Само мое существование — угроза для тебя. Иногда я просто ненавижу себя. Я должен быть сильнее, должен научиться…

Я приложила ладонь к его губам.

Он взял мою руку и прижал к лицу.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Конечно, это слабое оправдание тому, что я делаю, но все равно это правда.

Он в первый раз сказал, что любит меня — и так многословно. Возможно, он и сам этого не заметил, но я-то заметила.

— А теперь постарайся вести себя хорошо, — попросил он и наклонился, чтобы нежно потереться губами о мои губы.

Я держалась безупречно, а потом вздохнула.

— Ты обещал шефу Свону привезти меня домой пораньше, помнишь? Давай пойдем уже.

Эдвард грустно улыбнулся и предоставил свободу всем частям моего тела, кроме руки. Он повел меня в лес, сквозь высокие мокрые папоротники и свисающие с деревьев лишайники. Мы обошли толстый ствол тсуги и оказались прямо на краю огромного открытого поля, окруженного со всех сторон пиками Олимпийских гор.