След лисицы на камнях

– А-а, Игорек! – она повернулась к нему с сияющей улыбкой. – А я тебя жду. Ягод в саду набрала…

На скатерти действительно стоял дуршлаг. Внутри, к его удивлению, и впрямь высилась горка ягод: замороженная вишня, начавшая подтекать красно-розовыми пятнами на скатерть. Макар поблагодарил, унес дуршлаг со всем его содержимым на кухню и пересыпал вишню в пакет. Морозильная камера оказалась доверху забита смородиной и клубникой; сверху на них лежала обглоданная куриная кость. Кость он выкинул, дуршлаг сполоснул.

– А я все жду тебя, жду, – упрекнула Яковлева, когда он вернулся. – Глянь-кось!

В пальцах у нее оказалась не штопка, как ему показалось сначала, а носок, который старушка довольно ловко вязала на четырех спицах.

– Я вот что подумала: туфли-то принесешь, а нога у меня съежилась. Худая совсем нога, нехорошая. – Она с огорчением приподняла и показала раздутую ступню. – Велико будет! Как носить? А тут носки! Шерстяные. Не свалится с них. Думала, все позабыла, но руки помнят, и спицы у меня хорошие, Филимонова дарила, Борис Ефимыч помог с врачом, когда она Митю своего лечила…

Илюшин, слушая ее лепетание, пытался понять, отчего оно действует на него успокаивающе.

Быть может, причина заключалась в том, что он, остро боявшийся утраты памяти и рассудка, впервые видел перед собой человека, чье беспамятство оказалось… легким? Человека, чья болезнь была не лишением, а милосердием? Он вспомнил Бориса Ефимовича, который на фотографиях стоял рядом с женой. В деревне все как один заверили, что он был отличным мужем. «Борис Ефимыч на нее молиться был готов, – сказала Худякова. – И Лариса его очень любила. Больше ничего не умела делать, по совести говоря, а вот любить умела. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что это особый дар. Даже если бы Борька обнищал и пошел по миру голым и босым, Лариса пошла бы за ним. Очень я ее за это уважала».

Снизу в Макара требовательно постучал жесткий кулачок. Он вздрогнул и очнулся от своих мыслей.

– Туфлю, говорю, нашел? – строго спрашивала Яковлева. – Жду тебя, жду…

Илюшин вытащил из кармана затасканную картонку с контуром ее ступни.

– Чего ты мне ею размахиваешь! Ты обувь мою неси… Я тебя зачем кормлю, обалдуя!

Но Лариса Сергеевна так же быстро утихла, как рассердилась, и продолжила вязать, шевеля губами.

«Даже если бы Борька обнищал и пошел по миру голым и босым…»

Эта фраза всплыла в памяти, точно притопленный мячик, избавленный от грузила.