Путь ярости

С удовольствием обозрел дело своих рук – порядок, на зиму теперь хватит. И на остаток лета с осенью. Он сделал несколько разминающих движений, присел на колоду перекурить. Курил и смотрел вокруг. «Падающий» туалет укрепил кирпичами, сделал глиняную обсыпку, и теперь он не падал. Починил штакетник, который напоминал солдат, падающих под пулеметным огнем противника. Перекопал засохшие грядки и даже полил их водой из бочки. Подвязал рассыпавшиеся помидоры, которые смотрелись жалко и неаппетитно. Надо же куда-то девать свой законный внеочередной отпуск.

Никита посмотрел на часы. Время обеда, как говорится, а еще не завтракали. Зазвонил телефон – он намеренно положил его подальше, чтобы не вспотел. Никита вытянул шею. Звонил капитан Комаров из российского пограничного отряда. Дернул же черт Турченко пообещать ему ящик коньяка, если все закончится благополучно! Как в анекдоте: пока летишь, какая только гадость в голову не приходит! А теперь Комаров звонил каждый день, не жалея роуминга, и ехидно спрашивал, не пришел ли еще час расплаты? И когда его ждать – завтра, послезавтра? Никита не стал отвечать. Нет его, вышел. Он грелся на солнышке, наслаждался тишиной, природой, птичьим пением. В деревушке было тихо и спокойно, самая настоящая мирная жизнь. Снова зазвонил телефон. Он нахмурился: что за занудство, в конце концов? Но, вытянув шею, обнаружил, что это Копылов из госпиталя. Тот лежал, закованный в гипс, уже несколько дней и изнывал от безделья.

– Привет, командир, ты как? – бодро начал подчиненный.

– Уместнее спросить, ТЫ как? – усмехнулся Никита.

– А что мне сделается? – гоготнул Алексей. – Лежу, болею. Как только мимо проходят медсестры, делаю трагическую мину.

– Весьма. С одной уже договорился на шесть часов вечера после войны. С другой – на восемь. Вот лежу и думаю, что я сделал не так.

– Ты прямо как д’Артаньян, назначивший мушкетерам дуэль с интервалом в час, – похвалил Никита. – Не спались, смотри.

– Слушай, я звоню, потому что тупо скучно, – обозначил проблему Копылов. – Врачи говорят, что кости срастутся, но не исключено, что я еще годик-другой похромаю. Как же я буду бегать с вами в одной упряжке?

– Оруженосцем примем.

– Правда? – обрадовался Копылов, – Ну, тогда я спокоен. Ко мне тут Порохов заходил, собственной персоной. По-моему, он тоже не совсем отошел, дерганый какой-то, по сторонам то и дело косит. Но вообще мужик молодец. Похвастался, что Хардинга раскололи. Поет, как голосистый соловей, – заслушаешься. Боится, что его расстреляют, и поэтому готов хоть маму родную заложить. А еще в Савеловском бору накрыли банду диверсантов некоего Бережинского – это тот, которого мы от поста гнали. Десяток уничтожили, десяток пленили… Я тут телевизор смотрю.