3
0– Нет уж! Наслушалась! Позволите двадцать лет выдержки? – обратилась я к ошарашенному коротышке.
Я выхватила из толстых пальцев стакан с виски и выплеснула в физиономию Палмера. Коротышка так испугался, будто сам облил хозяина вечера, и, как девица, прижал к влажным губам пухлые ладони. Публика оцепенела. Угол зала, где мы скандалили, вдруг стал перекрестьем любопытствующих взглядов. Разговоры умолкли, и мой дрожащий от злости голос прозвучал до невозможности пронзительно:
– Предупреждаю, господин Палмер, не смейте приближаться к моей лавке на расстояние мили! И еще! Завтра же я подам в суд на вас, вашего поверенного и на весь торговый дом за мошенничество. Я ясно выразилась?
– Вполне, – сухо ответил он, не пытаясь обтереть мокрое лицо.
– В таком случае встретимся в суде.
Когда я выскочила на улицу, позабыв про оставленное лакею пальто, увидела возле пешеходной мостовой дорогой экипаж. С гордым видом спустилась по лестнице, придерживая подол платья. От гнева мне было так жарко, что даже холода не чувствовала! Кучер открыл дверь, помог забраться в обогретый салон, в котором меня ждала Стаффи.
– Это малое, что они могли сделать, – сухо объяснила она появление удобной кареты. – Вещи с постоялого двора пришлют завтра.
Я ничего не ответила, завернулась в колючий плед и откинулась на мягком сиденье, а едва экипаж отъехал от особняка, провалилась в глубокий сон. Как назло, приснился Роберт Палмер, запрокинувший голову и смотревший на меня через дыру в полу «Пряной штучки».
Домой мы вернулись в середине ночи. Первое, что я сделала, едва успев в выстуженной спальне переодеться в домашнее платье, поменяла охранное заклятье, чтобы Роберт Палмер никогда не смог отворить двери лавки. Потом в мужской спальне с грохотом вытащила из шкафа дорожный сундук и засунула внутрь охапку шмотья с полок. Шибанула крышкой, защемив жалко высовывающиеся носки и рукава рубашек. А вещи, которые не поместились в сундук, швырнула комом в нечищеный камин. Хотела, конечно, поджечь, чтобы удовлетворить жажду мести, но побоялась ночью угореть. Ритуальное сжигание палмеровского исподнего пришлось отложить до утра.
С раннего часа, когда на улице едва-едва просветлела утренняя хмарь, я устроила в саду показательную казнь мужским вещам, вынутым из камина. Тонкие батистовые сорочки уничтожались замечательно, горели охотно и быстро, но с шерстяным пальто случилась неприятность (как знала, что стоило его оставить в покое и отдать старьевщику). Дорогая ткань удивительной мягкости отвратительно чадила и воняла похуже сожженных грязных носков.
