Невеста лорда. Книга 2

Трус и предатель не может быть моим мужем».

Его свадебный подарок — кинжал с гладкой костяной рукоятью, с простой резной змейкой на тыльнике — сам скользнул ей в ладонь. Она знала, что с ним делать! «Будь готова убить себя и своего ребенка, если придется». Пелена гнева застлала ей разум. Она не видела ничего перед собой, кроме лица Ремгара, его жестко сжатых обветренных губ, тяжело прищуренных глаз.

«Ты не мой муж! Забери свой подарок!»

Она метнула кинжал, метя ему в лицо, в его прищуренные, лгавшие ей глаза. Но что-то произошло — клинок дрогнул в воздухе или, раньше, дрогнула ее рука.

Она промахнулась, и тонкое лезвие на палец вонзилось в твердое дерево дверцы фургона, застряв в нем. Ремгар усмехнулся. Потом медленно протянул руку и выдернул кинжал. Она ждала, что он вернет ей его, бросит под ноги или — так же как она — в ближайшее дерево.

«Как хочешь, — процедил он. — Тогда я забираю его назад».

И закрыл дверцы. Лед заскрипел под полозьями фургона.

«Будь ты проклят, Ремгар! Будь ты проклят, убийца!» — кричала она вслед.

Мертвая тишина подступала к ней сзади. Мертвая женщина оглянулась и бросилась бежать.

Она продолжала бежать, даже когда стихли позади окрики преследовавших ее. Одни не могут войти в лес, так же, как иные не могут его покинуть. За ней уже не гнался никто, но она торопилась, чтобы успеть к своему малышу. Она не помнила тропы до того места, где оставила сына, да и нет в этом лесу человеческих троп, но это было и не нужно. Ребенок тянул ее к себе так, будто все еще цеплялся пуповиной за ее чрево. Кровавые следы-змейки извивались меж ее следов, протягивались цепочкой узоров к маленькому могильному холмику.

Маленький, одинокий холмик из земли и грязного снега, посреди мертвого нечеловеческого леса.

Ее сын был жив, когда она прикапывала его, он дышал и пищал, снежинки таяли, касаясь его красных, быстро покрывающихся холодовой корочкой щек. Она только слегка забросала его снегом, прикрыв сперва лапником и оставив открытым лицо, чтобы он мог дышать. Она затолкала ему в рот винную тряпочку, решив, что лучше, если он задохнется, поперхнувшись ею, чем выдаст себя писком. В коконе пеленок и овчинном покрывальце, укрытый от ветра, младенец не мог замерзнуть слишком быстро…

Она не собиралась бросать его там, никогда не собиралась — только спрятать, укрыть на время, пока ОНИ не перестанут преследовать ее.

А после вернуться к нему. А потом вернулся бы ее муж — должен был, не мог не вернуться! — и забрал бы их обоих, ее и дитя…

Лейлис припала на колени возле холмика, принялась лихорадочно разгребать руками снег и комья мерзлой грязи. Ее сына там не было. Ни живого, ни мертвого. Ни костей, ни покрывала, никакого следа пребывания ребенка. Лейлис в панике и отчаянии шарила по снегу.