Конго Реквием

Рибуаз по-прежнему не сводил глаз с Мэгги, неподвижной на своем стуле, стоявшем между бюстами бывших директоров института. Она казалась одной из них. Гипсовая маска среди прочих.

– Не беспокойтесь, – заверил его Лоик с ноткой цинизма, которая означала: «Она и не такое повидала».

Рибуаз только что открыл дверь с теплоизоляцией. Лоик с Мэгги зашли в облицованную белым кафелем комнату. В центре на металлических носилках лежало тело, накрытое простыней. Медик аккуратными, почти литургическими движениями откинул ткань, открыв черты побежденного льва Морвана.

Никакой реакции в зале. Лоик смотрел на лицо как сквозь тиски – виски ломило от тревоги, страха, волнения. Мэгги осталась неподвижной, выпученные глаза придавали ей вид насторожившейся ящерицы.

– Я вас ненадолго оставлю, – бросил Рибуаз, глядя на экран мобильника. – Меня вызывают.

Лоик разглядывал голову и плечи отца, как наносят слой быстросхватывающегося лака на затянутую плесенью мебель перед распродажей. Он пытался мысленно оживить его во всем великолепии. Тщетно. Не только жизнь покинула это тело, но и достоинство, мощь, гордость.

Осталась оболочка без всякой ценности и харизмы.

И тут горе настигло его. Игла вонзилась в податливые слои мозга. Он готов был разразиться рыданиями, когда глухой стук заставил его поднять голову. Мэгги исчезла. Он обогнул стол и увидел ее на полу, у изножья носилок, бьющуюся в конвульсиях.

Он выпрямился и стал звать на помощь, крича в пустой комнате. Ему была знакома только одна срочная медицинская проблема: передоз. Ничего общего с приступом эпилепсии. Мэгги задыхалась, при этом ее губы дрожали, как мембраны свистка.

Наконец ему удалось открыть дверь.

– Есть тут настоящий врач, чтобы помочь живому? – заорал он в коридор.

Никакого ответа. Пусто. Весь в поту, задыхаясь, Лоик схватил мобильник и набрал последний из номеров, который мог прийти ему в голову: Софии.

Спор с заместительницей генерального прокурора занял больше часа и принял неожиданный оборот: поскольку погибшая входила в группу Эрвана, чиновница предпочитала назначить другого руководителя расследования, чтобы исключить любые факторы личного порядка.

Эрван возражал, опираясь на весомый аргумент: он или кто другой, дело неизбежно приобретет характер личного. «Убит полицейский, черт побери!» Всяк живой и при мундире на территории Иль-де-Франс будет гореть желанием законопатить убийцу Одри Венявски, тридцати двух лет, погибшей при исполнении служебного долга. Зампрокурора, молодая женщина, настолько бесцветная, что странным образом напоминала Одри, опять начала увиливать и тянуть.