Иван Пырьев. Жизнь и фильмы народного режиссера

Картину он уже знал хорошо. Очевидно, за эти дни кое-кому из высокого начальства не раз ее показывал.

– Вот это вырежьте… и это тоже… – говорил он, указывая рукой на экран. – А здесь подрежьте… вот отсюда…

– Это нельзя резать. Это панорама, – заметил я.

– Ну и что ж, что панорама?

– Ну и пусть движется. То, что не надо, вырежьте, а остальное пусть движется… Я не возражаю… А вот эту сцену совсем уберите. Зачем она вам? И эту уберите…

Картина кончилась. Зажгли свет.

– Ну, как, ясно? – весело спросил меня Семен Семенович.

– Ясно… – уныло ответил я, почувствовав, что все опять (как с «Богатой невестой» и «Партийным билетом») началось сначала.

Мне предлагалось вырезать из картины лучшие комедийные Куски и целые игровые эпизоды с Андреевым и Алейниковым, которые и мне, и всей группе, и многим моим товарищам очень нравились. Всего надо было вырезать не более, не менее как метров шестьсот, то есть почти две части.

– Делать эти сокращения, Семен Семенович, я не буду, – набравшись духу, твердо произнес я. – Они резко ухудшат картину.

– А, по-моему, товарищ Пырьев, улучшат.

– Давайте покажем картину кое-кому из писателей, режиссеров, – предложил я, – посоветуемся…

– А зачем?.

. – стукнув себя по голове и поддернув брюки, бодро сказал Дукельский. – Поручено это дело мне. Я за него и отвечаю. Вы вот что, вы не расстраивайтесь. Идите и подумайте. А через день приходите. Ясно?

Через день, в два часа ночи, я снова в приемной.

– А-а… товарищ Пырьев! – выходя из кабинета, весело приветствовал меня Семен Семенович. – Ну как, надумали?

– Так… Ну что ж, пойдемте посмотрим.

И вдвоем в холодном просмотровом зале мы начали смотреть всю картину с начала до конца.

– Вот это надо вырезать… Это тоже… Здесь подрежьте и здесь… А это совсем уберите… – тыкая рукой в экран, повторял он, как хорошо заученный урок…

Так продолжалось более месяца. Ровно в два часа ночи через день меня вызывали в приемную. Как всегда приветливый, выходил Дукельский и весело спрашивал:

– Так… – мрачнел он. И, хлопнув себя по лысине, поддернув штаны, сдержанно говорил: – Ну, пойдемте, посмотрим.

Выведенный из терпения такими методическими «ночными допросами», я начал протестовать, ругаться и даже кричать:

– Я буду жаловаться!

– Но почему не показать кому-нибудь, не посоветоваться?.

.

– Но я не согласен! Я протестую! Это насилие!

– Вот вы кричите, товарищ Пырьев. Это уже нехорошо. Меня сюда послали, чтобы я вас убеждал и воспитывал. Идите и подумайте…

Наконец, я не выдержал и, узнав, что Семена Семеновича в ближайшее время переведут в Наркомат морского флота, притаился дома и на телефонные звонки его секретаря не отвечал.

Однажды рано утром какой-то мужской голос попросил меня к телефону, я взял трубку, это был сам Дукельский.