3
0Ничего, если не натягивать повод, а управляться ногами, до конца церемонии они продержатся, а потом Джереми приведет Сону. Ричард погладил линарца по лоснящейся шее, конь благодарно всхрапнул и шагнул вперед.
– Слава Повелителям Скал, – закричала пухлая горожанка, швыряя в воздух желтый чепец, – слава Окделлам!
– Да хранит вас святой Алан!
– И святая Женевьев!
– Да здравствует Альдо!
Столько цветов, улыбок, добрых пожеланий... Почему добрые слова забываются, а проклятья впиваются в душу, словно репьи? Герцог Окделл никогда не видел эту старуху и уж тем более не убивал ее сына. Он вообще убивал только на войне, но там нет сыновей и братьев, а только враги.
Если сын сумасшедшей поднял руку на Раканов, герцог Окделл в его гибели не виноват, и солдат, убивший изменника, тоже не виноват, но как объяснить это матери?
– Монсеньор, – совсем юная девушка в белой вышитой шали выбежала на середину мостовой, прижимая к груди охапку увитых черными и золотыми лентами физалисов. Ричард свесился с коня, подхватил букет, поцеловал зовущие алые губки и оглянулся на Нокса. Капитан уже развязывал кошелек. Девушка схватила монетку и, словно бельчонок, юркнула в толпу. Ричард, сколько мог, проследил за ней взглядом, жалея, что не спросил имени. Ей можно было послать шаль или бусы, помнится, в шкатулках на первом этаже остался неплохой жемчуг.
Юноша поудобней перехватил цветы и сжал колени. Карас согласно мотнул головой и ускорил шаг.
Пурпурные тряпки, песана золота на шее и морды. Надутые, наглые, жадные, знакомые и незнакомые, но одинаково мерзкие. Только и людей, что Робер, Лаци, Левий, ну и еще пять-шесть жеребят, но сегодня она ругаться с Альдо не станет. Во-первых, без толку, во-вторых, какой ни на есть, а праздник. Даже два, хотя Матильда предпочла бы один. Зимний Излом – это весело, очень весело, если ты дома и ни за кого не боишься.
Ее Высочество непреклонным жестом отодвинула огромный парик с буклями и локонами и натянула другой, поменьше. Голова к вечеру все одно зачешется, как у блохастой псины, но это полбеды. Беда ждет за дверью, в шкуре победы. Матильда с отвращением оглядела заполонившую зеркало каракатицу и плюхнулась в кресло. Недовольная камеристка убрала волосатое чудовище в ларец, проворчав о том, что парик делал лучший гайифский куафер, а тот, что надела Ее Высочество, годится для исповеди, но не для коронации.
– Помолчи, – рявкнула Матильда просто для того, чтобы рявкнуть. – Его Высокопреосвященство меня и без этого уродства исповедует.
Мармалюка сделала реверанс и выползла. Матильда торопливо выхватила фляжку с касерой, глотнула и сунула сокровище за пазуху, благо оборки позволяли спрятать на груди хоть Эсператию. В такой день с утра не выпить – к вечеру повеситься или кого-то прирезать.
