Ультиматум крупного калибра

Конечно, он не был доктором, но боец спецназа КГБ в любом случае – немножко доктор. Спецназовцы умеют и перевязывать, и останавливать кровь, и безошибочно определять, насколько опасно ранение, и даже оперировать – конечно, насколько это возможно в полевой ситуации. Это – необходимый минимум медицинских познаний и умений бойца спецназа. А иначе ты не спецназовец.

Так вот: обе раны Муромцева сильно припухли, кровоточили, по краям обозначилась пугающая синева. Тревожным было и состояние самого Муромцева. Конечно, он держался молодцом, бодрился, то и дело уверял, что с ним, в общем, все в порядке, однако Павленко видел, чувствовал и понимал, что его товарищ говорит неправду.

Павленко, как мог, старался не замечать этой неправды, он даже уважал Муромцева за его невольную ложь, потому что это была вынужденная ложь, она, если можно так сказать, проистекала от той ситуации, в которой пребывали сейчас Павленко и Муромцев, но все же это была ложь, и она, как всякая ложь, противоречила правде. А правда заключалась в том, что раны Муромцева были опасны, в любой момент он мог потерять сознание, да что там – в любой момент мог начаться необратимый процесс, заражение и прочие губительные вещи, которых лучше и не вспоминать, чтобы не накликать. И тогда – задача Павленко усложнялась многократно: и с неприятелем сражаться, и за раненым товарищем приглядывать.

Муромцев прекрасно понимал, что чувствует сейчас Павленко, и очень хотел его поддержать и ободрить. Но что он мог сделать? Только одно – изо всех сил делать вид, что с ним почти все в порядке, что он – в строю и на него можно рассчитывать в самом широком смысле слова.

– Не кривись и не морщись, – сказал он, обращаясь к Павленко. – Рана как рана… Я в сознании, а это главное. И могу шевелиться. А все остальное – неважно. Тем более, скоро прибудут наши.

– Вот сейчас я тебя перевяжу, и ты будешь совсем как огурец, – поддержал Муромцева, а заодно и себя, Павленко. – А пока – лежи и не разговаривай. И постарайся не выражаться, если будет больно. Помни, что с нами дама. Она хоть и не понимает по-русски, но все-таки… Как говорят у них: надо быть джентльменом.

– Обязательно буду, – пообещал Муромцев.

Павленко принялся отдирать заскорузлые от крови бинты. Процедура была не из приятных, но Муромцев стоически молчал, лишь изредка морщился и скрипел зубами.

Мерида какое-то время молча наблюдала за действиями русских, затем вдруг замахала руками и что-то горячо и взволнованно заговорила.

– Чего это она? – недоуменно поднял голову Павленко. – Что ей надо?

– Она говорит, что ты не доктор, а живодер, – перевел Муромцев. – И все делаешь неправильно. Раненому, то есть мне, должно быть очень больно.

– Скажите пожалуйста! – иронично скривился Павленко.