6
0И состояние не улучшилось, когда его куда-то поволокли, а потом сунули головой в бадью с ледяной колодезной водой. Царевич попытался орать и дергаться, но куда там! Пара затрещин – и опять купание!
И еще! Не обращая внимания на вопли о смертной казни для негодяев, требования и ругательства.
Наконец его соизволили отпустить – и Федор воззрился на протопопа Аввакума.
За прошедшее время святой отец заматерел, но не жиром от привольной и сладкой жизни, а могутной медвежьей силой. И раньше была, да в плохих условиях не раскроешься. А сейчас… Понятное дело – двадцатилетний юнец не смог противостоять! Батюшка иногда и Степана Разина укладывал, на руках с ним побарываясь!
Федор мрачно кивнул, мечтая вернуться в свои покои и нажраться еще раз. Да так, чтобы и поленом хмель не вытряхнули. Шан мертва. Ее больше нет. Вообще нигде нет. Там, на небе – да, и она сейчас смотрит на него и ребенка, но это – там! А она нужна здесь! Он любил, в конце концов!
Почему судьба так жестока?! За что ему это – потерять любимую жену?! За что?!
Аввакум смотрел понимающе.
– Вытрись вот. Весь кафтан водой заляпал… Хотя оно и к лучшему. И пошли, переоденешься.
Споры явно не предполагались. Да и не возражал Федор против переодевания. Самому тошно было от вонючей одежды и потного немытого тела. Слишком глубоко въелось…
Так что царевич безропотно проследовал в свои покои, где были видны следы многодневного пьянства, ополоснулся в лохани на скорую руку, переоделся и вышел к протопопу.
Аввакум оглядел его весьма скептически.
Федор ощетинился ежом. А то он сам не знает, что растрепан, бледен, красноглаз и перегаром от него разит так, что капуста сама собой сквашивается!
– Ты на меня волком не смотри, сынок. Стар я уже для этого. Присядь, поговорим.
– А что, у меня есть выбор?
– Можешь меня, старика, и вовсе палкой на улицу выгнать – слова худого не скажу.
Ага, ему и не надобно. Такой одной левой приложит – на стене мокрое место останется. А вот что Федору потом скажут брат и сестры? М-да, лучше не думать.
– Слушаю тебя, отче.
В конце концов рано или поздно он уйдет, и никто не будет мешать царевичу сделать что пожелает. Например – напиться, уснуть и хотя бы во сне увидеть жену. Эх, Шан, жемчужина моя любимая…
Аввакум эти мысли читал вполне отчетливо. И ему они резко не нравились. Не так богато царевичами государство русское, чтобы ими раскидываться, словно пьяными свиньями.
Либо ему здесь оставаться, либо Федора в Москву везти и там разум вправлять, коли уж раньше не сделали… Но куда везти? С грудным-то дитем?
Аввакум вздохнул, понимая, что до Дьяково он еще долго не доберется, и принялся за работу.
– А ты присядь, сынок. Горе у тебя… большое горе. Я и сам сына похоронил, врагу такого не пожелаешь. И ты жену свою любил, вижу.
